— Да удобно ли так-то?

— Отчего не удобно? Я скажу, что вместе с тобою ездил по городу, и как давно с ними не виделся, то вздумал заехать и уговорил тебя сделать мне компанию.

— Ну ин ладно! — согласился Федор. — Удастся — квас, а не удастся — кислы щи будут.

И, не отлагая дела вдаль, скоро уже оба мчали в легких санках по московским улицам, направляясь где по берегу, а где и по льду Москвы-реки в сторону Спасской заставы, к усадьбе генерала от инфантерии Николая Ивановича Каменского, родного дяди Александра Давыдова.

Надо сказать, что уже один вид дома не обещал им ничего хорошего. Был он стар и ветх, совсем погребен под сугробами снега, который никто из дворни и не думал расчищать, довольствуясь протоптанными дорожками, обильно изукрашенными желтыми потеками. Их провели в потемневшую от времени залу, в которой и свету было чуть и убранство — наипростейшее. Когда глаза малость привыкли к темноте, сыскался и хозяин, лежавший в расслаблении на лавке. Приезду гостей старик был рад. Пока шел разговор, Федор нет-нет, а и посматривал, постреливал глазами по темным углам, в поисках главных объектов своего интереса. Но лишь через долгое время насилу усмотрел их, сидящих рядом у противоположной стены на лавке в нарочитом отдалении: темные платья, опущенные лица. Сколько ни напрягал он зрения, ни в одной из сестер не нашел того, что заставило бы хоть дрогнуть его сердце. Более того, и в самой-то лучшенькой было нечто такое, что не только не мог он назвать прелестью юного существа, но что, скорее наоборот, отвращало его от навязанных смотрин. Да и хозяева вели себя принужденно. А уж небогатое состояние самого дома и имения бывшего генерала словно понуждало его поскорее вырваться на волю. И потому, мигнув товарищу своему, а потом и ткнувши его, словно невзначай, в бок, понудил он того поспешить окончанием визита.

Уже в санях, едва выехали за ворота, Давыдов спросил:

— Показались ли тебе, Федор Иванович, девушки?

— Да что, братец, говорить, девушки изрядные, да что-то ни одна не пришлася мне как-то по мыслям. Даже и лучшенькая из них, Анна-то Николаевна, вселяла в меня какое-то непреоборимое отвращение. Видно, уж судьба ее не мне, а кому другому назначила.

— Это я и сам в тебе заприметил. А еще, как раз в то время, когда ты выходил вон, успел я с дядею словца два о тебе и о приданом перемолвить. И узнал, что хоть ты ему и полюбился очень и он охотно отдал бы за тебя любую из своих дочерей замуж, но приданого за ними так-то мало, что я сам ужаснулся и бранил себя за то, что и привозил тебя сюды. Но теперь, слава Богу, и они тебе не понравились, и мы можем сие дело оставить.