«Никого, почитай, кроме Верховных, не было, — пишет в своем «Сказании» Феофан Прокопович, — кто бы таковая слушав, не содрогнулся, и сами и тии, которые вчера великой от сего собрания пользы надеялись, опустили уши, как бедные ослики: шептания некая во множестве оном прошумливали, а с негодованием откликнуться никто не посмел. И нельзя было не бояться, понеже в палате оной, по переходам в сенях и избах, многочисленно стояло вооруженное воинство. И дивное было всех молчание! Сами господа Верховные тихо нечто один другим пошептывали, и остро глазами посматривая, будто бы и они, яко неведомой себе и нечаянной вещи, удивляются.

Один из них только князь Дмитрий Михайлович Голицын, часто похаркивал: «Видите де, как милостива Государыня! и какого мы от нее надеялись, таковое она показала отечеству нашему благодеяние! Бог ее подвигнул к писанию сему: отсель счастливая и цветущая Россия будет!» Сия и сим подобная до сытости повторял. Но понеже упорно все молчали и только один он кричал, нарекать стал: «для чего никто ни единаго слова не проговорит? Изволил бы сказать кто что думает, хотя и нет де ничего другаго говорить, только благодарить толь милосердой Государыне!» И когда некто из кучи тихим голосом с великою трудностию промолвил: «Не ведаю да и весьма чуждуся, отчего на мысль пришло Государыне так писать!»; то на его слова ни от кого ответа не было».

Страшно собравшимся перечить Голицыну и Долгоруким, столь долго полновластно распоряжавшимся не токмо благополучием, но и самими животами подданных. Но еще страшнее было подписывать предложенный протокол. А посему, сначала робко, а потом все настойчивее приглашенные просили читать и читать кондиции, пытаясь понять тайный смысл, скрытый за написанным.

Великая и горькая традиция России — не верить начальству, не верить в сочиненные указы, слишком явно возвещающие свободу и лучшую долю людям. Листая историю, поневоле приходишь к мысли, что одна лишь Екатерина Вторая не обманула чаяний служилого класса, издав «Жалованную грамоту дворянству». Но до этого законодательного акта еще должна пройти от описываемых лет половина столетия...

Видя необычное сопротивление шляхетства, «верховники» то и дело уходили из зала. Собравшись в Мастерской палате, они совещались, дополняли и переписывали протокол. Наконец, согласившись на окончательный вариант, весь Верховный тайный совет (кроме Остермана) вошел в зал. Секретарь прочитал протокол и положил бумагу на стол рядом с перьями и чернильницей. Пришло время подписывать. Но шляхетство так же упорно молчало и не двигалось с мест. Нужен был кто-то первый... С места поднялся князь Черкасский. Дмитрий Михайлович Голицын мысленно перекрестился. Толстяк Черкасский особым умом не отличался и был избран от высшего шляхетства по знатности фамилии и богатству. Князь Алексей Михайлович откашлялся: