– Да, Ивановский, ты действительно умер! – Унгерн начал широко открывать рот, как бы массируя свою нижнюю челюсть… он сейчас походил на крупную рыбу, которая неожиданно подавилась невидимой добычей.

– Но я ведь не по-настоящему умер? – с надеждой в голосе поинтересовался я.

– В этом мире все не по-настоящему, – смиренно констатировал Дедушка и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Он начал с почти неуловимой амплитуды, но через некоторое время отчетливо обозначилось поступательное движение.

В юрте стало светло и просторно. Стены широко разошлись в стороны, а купол поднялся, дым от печурки валил к потолку и втягивался в раскрытый круглый проем, за которым чернел кусок холодного и таинственного звездного неба.

– Начали уже? – спросил кто-то тихо, но четко.

В дверях юрты стоял огромный Вольфович и с интересом переводил взгляд с меня на барона и обратно.

– А мы уже заждались! – Унгерн радостно замахал руками, приглашая гостя сесть рядом.

– Дела задержали, – констатировал иудей, снял тарлык, бросил его на кошму, а сам удобно устроился поверх него полулежа. – Что было в коробочке почтенного старца из Ширди сегодня?

– Сегодня нам посланы грибы и немного вибхути! Ивановского вон штырит как. Бледный стал, будто утопленник, то ржет, как конь, то рыдает, как баба.

– Ну это с непривычки. Не каждый ведь день умираешь. – Вольфович снял портупею с револьвером, положил рядом с собой и сверху накрыл папахой.

Отчетливое ощущение наступившей смерти вернулось из темных уголков подсознания, и я удивился тому, что теперь не было страшно. Если смерть именно такая, то ничего пугающего она с собой не несла. Вольфович налил себе чая и, сделав глоток, повернулся к остекленевшему барону и с любопытством стал его разглядывать.

– Видел, как Оссендовский из юрты вылетел, нарушая сразу несколько аксиом из элементарной физики. Казалось, что полчища демонов гнались вслед за ним. Надо полагать, вы, барон, хватались за отсутствующий наган?

– Да я только чтоб припугнуть. Ему теперь явилась суровая муза по имени Смерть, всю ночь будет строчить в блокнотике, а ближе к утру забудется тревожным сном. – Дедушка сидел в индийской позе, выгнув спину и запрокинув лицо. Веки его были сомкнуты. – В мемуарах он красочно опишет тот момент, когда вся жизнь пронеслась перед глазами, обязательно упомянет про холодное дыхание смерти и печальные шорохи саванов. У поляков богатая фантазия.

– О чем говорили?

– Описывал герб Унгернов. А этот сурок обсосанный меня про звезды шестиконечные начал допрашивать, с намеком на то, что уж не еврей ли я… Представляешь, Вольфович, – считать меня евреем!