Слова Лисовского надолго запали мне в душу. Позже я частенько пытался представить, какой могла бы стать Халха, доведись великому Бабуру править ею в это безумное время революций, войн и смуты. Я утвердился в мысли, что Бабур, командуя несколькими сотнями голодных, израненных воинов, не сумел бы взять штурмом хорошо вооруженный город с многотысячной армией посреди лютой монгольской зимы. На такой подвиг, кроме легендарного барона Унгерна, никто из известных мне полководцев, пожалуй, не отважился бы…

В штабе горела керосиновая лампа. Войцехович ушел спать, оставив меня наедине со своими мыслями. Я сидел в кабинете и пил горячий чай, перед тем как лечь спать. Дверь раскрылась, на пороге стоял Вольфович. Все такой же здоровяк с огромным носом, он загородил собой почти весь дверной проем.

– Нам пора! Собирайся, но вещей много с собой не бери, только самое необходимое. – С этими удивительными словами он прошел мимо меня к сейфу, покрутил колесики с цифрами, растворил тяжелую дверцу и извлек на свет склянку. – Узнаешь кристаллы Рериха? Давай-ка примем на дорожку… Или правильнее будет сказать: по дорожке?

На его папахе был двуглавый дракон. Вольфович знал пароль от сейфа и вел себя очень уверенно. Скорее всего, это и был тот самый человек, которого упоминал в письме Рерих. Вольфович высыпал все содержимое склянки на блюдце, раздавил кристаллы ножом и сделал множество дорожек, предложив мне бамбуковую соломинку и право первенства…

Ценных и памятных вещей у меня не было, поэтому, когда в дверях появился Жамболон с множеством пустых брезентовых мешков в руках, я уже был полностью готов к отъезду.

– Угощайся, Жамболон-ван! – гостеприимно воскликнул Вольфович, передавая бамбуковую соломинку монгольскому князю.

Я посчитал забавным тот факт, что на грязном треухе Жамболона тускло сияла серебряная кокарда с двуглавым драконом. Она казалась неуместной на этом головном уборе. Мы собрали золото и погрузили в мешки. Потом перенесли их в автомобили. Войцехович, стоявший у машин на улице, вызвался помогать и, войдя в кабинет по приглашению Вольфовича, краснея то ли от стыда, то ли от гордости, умело оприходовал оставшийся порошок.

Сгрузив золото и рассевшись по автомобилям, мы выехали из города. Моим водителем был Войцехович. Наша машина шла первой. Я откинулся на заднем сиденье… Под ногами были уложены мешки с золотыми слитками, и в специальном приваренном металлическом футляре сквозь брезент проступали контуры пулемета системы «Кольт». Приглядевшись, я заметил и коробки с пулеметными лентами, и канистры с дополнительным топливом, все было очень толково размещено между задним сиденьем и водительской частью. Лисовский славно потрудился. Машина Вольфовича шла второй. За рулем у него был знакомый мне Серега Хитун, замыкал колонну автомобиль с Жамболоном, его водителя я узнал не сразу. Им оказался повар-матерщинник, сумевший застрелить одной пулей на горе Мафуска двух ебущихся барсуков. Сипайло нигде видно не было, и этот факт меня очень радовал. При выезде из Урги на Калганский тракт нашу колонну остановили. Я остался сидеть в машине, а Вольфович быстрым шагом прошел в пристройку со шлагбаумом и вскоре вернулся, жестом приказав Войцеховичу двигаться дальше. Боец поднял шлагбаум, и мы выехали из Урги в ночную весеннюю степь. Вскоре остановились в районе Верхнего Мадачана. Вольфович попросил меня выйти из автомобиля и приготовить оружие. «Смотри в оба! Всякое может случиться…» А сам пошел прочь, к отдельно стоявшему у дороги зданию, в оконцах которого, несмотря на глубокую ночь, тускло горел свет.