Разговор с капелланом, начинаемый с разных тонов, не мог завязаться. Будто бы слышал, что ему говорили, но почти ни на что не отвечал. Ксендз Николай то и дело повторял, что епископа в скором времени должны отпустить, что Болеслав Мазовецкий должен был победить Генриха Вроцлавского, занять Краков и вызволить Павла.

Даже та надежда на победу Мазовецкого князя, род которого епископ всегда хотел ввести в краковскую столицу, не прояснила лица ксендзу Павлу.

Он долго молчал и молчал, только поздно ночью при покаянных псалмов, которые велел себе читать, у него вдруг вырвалось:

– Боже, сжалься над моей душой! Больше я на земле уже ничего не желаю! В жизни я редко думал о грешной душе.

Два врага у меня было: Пудик и Чёрный; похоронил я обоих, не победил ни одного. Этот несчастный край распадается на кусочки и поглотят его немцы.

Заливают его, занимают, завоёвывают без железа! Мои глаза уж грустной его доли не увидят – на эту несчастную землю смотреть не хочу. Предпочитаю закрыть их навеки. Я – великий грешник!

Он вздохнул и прибавил:

– Читай покаянные псалмы!

Ксендз Николай продолжал читать дальше, Павел задумался.

– Длань Божья! – забормотал он по окончании псалма. – Да, в этом всём была длань Всевышнего! Эти люди ни в чём не справились со мной, а сломили меня! Я не победил судьбу, потому судьба была в руках Божьих!! Читай псалмы!

Среди вздохов и выкриков капеллан снова плаксивым голосом стал читать псалмы.

– Да, – говорил епископ, прерывая его, – моя душа в печали, прямо до смерти. Никакого утешения нет! Ничего не сбылось! Эти земли вырывают теперь друг у друга Генрих Силезский, что поёт немецкие песни, Болько Мазовецкий, которого краковяне бояться, и этот маленький карлик, Владек… и Пжемысл, может, и Вацлав Чешский, которому Грифина подарила то, чего не имела.

Ты видишь, Николай! – прибавил он, вскакивая с постели. – Видишь ты это? Крестоносцы с одной, Литва с другой стороны, татары, Русь, пруссы, чехи, венгры… все на эту несчастную землю, не считая немецкого муравейника, что её уже заливает.

Видишь это опустошение? И наших онемеченных Пястовичей, грызущихся друг с другом за то, чтобы разорвать на как можно более мелкие кусочки королевство, что когда-то было единым и сильным… А! Читай псалмы!

Только раздался голос ксендза Николая, оплакивающий грехи, епископ, ударив себя в грудь, прервал:

– Да! Да! Велики грехи мои, велика была слепота! Бурной волною металась во мне кровь, я желал больше, нежели человеку разрешено иметь. Моё сердце было пустым и ненасытным, желаний которого ничто удовлетворить не могло. И сегодня, сегодня там тоже бездна, как в дни молодости. В эту пропасть попало столько людей, крови, моих собственных слёз; а стоит такая же чёрная, пустая, бездонная, как была. Помолимся!