Капеллан начинал снова прерванный вирш, а епископ, едва давая ему докончить, воскликнул, взволнованный:

– Была долгая и пустая жизнь! Против воли Божьей ничего… Quis ut Deus? Quis contra Deum? Его приговоры непостижимы! Что он хочет сделать с этой землёй, раз отдает её в добычу чужакам? В игрушку – слабым? Слепым для правления? Чем она нагрешила больше других и за чьи вины она несёт суровое наказание бичевания и заключения? А! Неисповедимы пути Господни!

Он замолчал.

Ксендз Николай пробовал дальше читать псалмы, в которых любая страждущая и кающаяся душа найдёт отголосок своего страдания. Епископ стонал, повторял некоторые слова, впадал в задумчивость, или скорбно вздыхал, точно коснулись его ран.

Так часть ночи прошло на этой грустной молитве и ворчании. Факел догорал, ксендз Николай закрыл книгу.

– Боже, будь милостив к душе моей! – шепнул епископ.

Следующий осенний день выдался ясным и холодным, епископ взглянул из окна на утреннюю изморозь, покрывающую землю. Это время года напоминало ему об охоте, из кающегося вчера грешника сегодня выступил страстный охотник. Он посмотрел на обширные леса, на луга вдали и вздохнул.

– А! – шепнул он. – В такое утро пойти в лес с добрыми собаками – какое удовольствие!

Он отворил окно.

– Какой освежающий воздух! А какая духота в этой мерзкой комнате! Что бы я не дал, если бы мог, если бы хватило сил сесть на коня с копьём!

Потом ему в голову пришло воспоминание о Верханце, которого собственной рукой убил на охоте, увидел то кровавое копьё в его груди – и глаза его застелил туман, замолчал, униженный, и голова опустилась на грудь.

Вечером он велел вернуться к покаянным псалмам, но слушал их спокойней, не прерывая. Душа, привыкшая к бурям, постепенно успокаивалась, чувствовала в этом спокойствии некое блаженство, больше обещающее, чем приобретённое.

Утром, когда подали еду, епископу объявили, что из Кракова приехал ксендз. Вошёл такой же старый, как Павел, краковский декан, который однажды уже приложил руку к примирению епископа с Лешеком.

Ксендзу Павлу не трудно было предвидеть, что и сейчас он принёс ему условия перемирия; это его ни в коей мере не тронуло. Он поздоровался с ним любезно, но равнодушно.

Декан в действительности пришёл со словами примирения от князя Генриха. Он начал с этого объявления – Павел остался неподвижным, как и был.

– Князь Генрих? – сказал он медленно. – Генрих – немец, за ним будет краковское мещанство, те всё-таки не всё решают! Им удасться сдать ему Краков, землевладельцы опомнятся, что они тут должны что-то значить. Почему называют себя землевладельцами, если эта земля не их было? Сегодня меня Генрих освободит, а завтра…