Он задумался.

– Я не спешу! – прибавил он. – Не вижу в будущем ничего, кроме страшной неразберихи, от которой, пожалуй, только сильная рука может спасти. Где же оно?

– А Болько Мазовецкий? – сказал декан.

Епископ молчал. Ксендз Войцех давно его знал, и удивился, найдя его ко всему равнодушным. Он никогда его таким не знал. В течение всего дня пытаясь чем-то вывести его из этого оцепенения, ему не удалось ни оживить его, ни добиться внятного слова.

– Вернуться в Краков? А что мне от этого? Мазовецкие захотят мной воспользоваться, потому что знают, что я им благоприятствовал и благоприятствую; потому что многие были храбры и сил больше, чем у других. А устоят ли они против силезцев и чехов, и против других, жадных до Кракова?

Хотя не смогут его удержать… Я не доживу до мира, поэтому не хочу уже войны.

Вечером декан удивился снова, услышав, что епископ требовал от капеллана покаянные псалмы.

– Это моё приятнейшее чтение, самая лучшая молитва! – сказал он со вздохом.

Ксендз Николай открыл книгу и неторопливо начал читать псалмы, которые ксендз Павел тихо повторял за ним.

Старый декан от этого нового для него зрелища не мог отворотить глаз. Он не знал, что епископ так расположен к покаянию и искуплению. Некоторые вирши псалмов он велел себе повторять, потому что они ему больше приходились по сердцу. Он стонал и вздыхал. Так до поздней ночи они сидели на молитве.

Когда назавтра декан, ничего не сделав, готовился к отъезду, ксендз Павел сказал ему, прощаясь:

– Прошу вас, скажите там на дворе, пусть старую мою собаку Погонца хорошо кормят. Она это заслужила. Она старая и я, не пойдём уже с ней в лес, но пусть не страдает от голода.

Эта нежность к собаке, когда епископ никогда её даже людям не показывал, ещё раз привела ксендза Войцеха в недоумение. Он не узнавал человека. Прощаясь с ним, он на пороге добросил:

– Если жив отец Серафин у Св. Франциска, передайте ему привет от меня. Это святой муж.

Дверь закрылась. В этой тюрьме был почти монастырский образ жизни. Качор, который пил ради развлечения, а напившись, чувствовал обязанность приходить развлекать епископа, находил его глухим и безучастным. Тот даже часто его выпроваживал, показывая брезгливость и отвращение.

– Это плохой знак, – шептал Качор, – когда старый человек, как этот наш пан, изо дня в день меняется. Не дай Боже несчастья!

Прислушиваясь у двери к псалмам, угрюмый слуга ушёл.

Начинал думать, что предпримет, когда епископ умрёт, ибо чувствовал, что смерть близка.

Вопреки этим прогнозам Качора, ксендз Павел, которого привезли туда очень слабым и страдающим, очевидно, восстановив душевное спокойствие, и здоровье улучшил. Лицо его побледнело, сморщилось, кровавые глаза побелели, речь стала мягкой. Гнев появлялся редко и на короткое время.