Говорил громко, всем, и всё настойчивей повторяя, что готов взять нарушение клятвы на свою совесть и короля торжественно от неё освободить.

Это слово, едва сказанное, дошло до Грегора из Санока, который от возмущения и гнева впал в неистовство. Он начал также громко кричать, что никто, даже святой отец, от добровольно сложенной присяги избавить не может.

– Сам Господь Бог, – крикнул он в запале, – от того, что было совершено, не может освободить. Что стало, хорошо или плохо, то стало, и человек несёт последствия. Упаси Бог, чтобы кто-нибудь посмел уговаривать короля нарушить клятву!

Осквернить этим нашего чистого государя-героя! Никогда!

Впечатление ещё не остыло на лице кардинала, когда из Константинополя принесли письмо-мольбу от цезаря Иоанна Палеолога, который заклинал короля, чтобы не дал туркам обмануть себя, а шёл теперь с ними воевать, когда был назначен час их погибели, когда он мог нанести им смертельный удар.

Кардинал торжествовал, его лицо сияло. Он суетился горячей, чем когда-либо, не начиная с короля, но тайно налегая на значительнейших венгерских господ.

Он им доказывал, разговаривая лично с каждым из них, что подписанный мир был предательством, позором, а более ранние обещания эту присягу делали ничего не значащей.

Авторитет Цезарини, его речь, письма из Рима и Константинополя – всё это постепенно начинало действовать на более слабые умы и колебать их.

Рыцарство, жадное до славы, согретое тем, что папа, итальянские республики, герцог Бургундский, английские и и французские крестоносцы обещали помощь, стали громко жаловаться. Грегор из Санока остался практически один со своим нерушимым убеждением, что слово и мир надлежало сохранить.

Кардинал умел перетащить на свою сторону юношей, очень близко общающихся с королём Владиславом, двоих из Тарнова и Завишей.

Молодых было легко убедить. Через несколько дней Цезарини им внушил, что должны обращать короля и стараться приготовить его к войне… несмотря на присягу.

Об этой присяге он везде и постоянно отзывался с таким презрением, убеждая в том, что нарушение её брал на свою совесть, что был готов освободить от неё публично, что, наконец, большинство двора уже начало ею пренебрегать.

Эта потерянная экспедиция против турок казалась такой несомненной победой, что скорбь по ней мутила умы рыцарства.

Кардиналу осталось сломить только мужа, от которого зависело многое, храбрейшего вождя, правильного человека, ничем не запятнанного, рыцарского духа, – Гуниады. Заключённый с турками мир обеспечивал ему Болгарию. Он сам с деспотом приложил руку к его заключению, а без Гуниады война была невозможна. Кардинал позвал его на встречу не в Буду, а в маленькое отдельное поселение, в котором они должны были увидиться.