Он совсем не говорил об отъезде, а в дороге в Буду, как в Шегедыне, сохранял то же равнодушие.

Грегор из Санока, который следил за каждым движением этой загадочной фигуры, убедился только, что при каждой возможности наедине с королём и теми, рыцарский характер которых знал, кардинал старался пробудить в них жалость, что этот мир отбирал у них лавры, славу, заслуги, обращал в ничто все их надежды.

Король также был печален и задумчив. В дороге во время одной стоянки, невзирая на то, что присутствовал Грегор, Цезарини начал жаловаться.

– В самом деле, – говорил он королю, – никогда турок не дал большего доказательства коварства и разума, чем теперь. Он хорошо чувствовал и знал, что против него собираются все силы христианства, что ему не справиться…

Поэтому он согласился на все условия, какие никогда иначе гордость язычника не позволила бы принять. Прошлая война, в которой вы, ваше величество, покрыли себя такой славой, научила его, чего ему ожидать от другого похода. За этот несчастный мир вы дорого заплатите. Не говорю о себе, что я обязался за вас в лице Европы, потому что выгляжу лгуном… ведь Христовы дети должны научиться ходить в оплёванных одеждах! Я вынесу это со смирением. Мне больше жаль вас, потому что у вас пальму из рук вырвали!

Король вздыхал.

Та же жалоба повторилась в Буде. В тот день кардинал говорил с такой горячностью, с таким волнением, что чуть ли не слёзы выжал из глаз молодого челвека.

– Отец мой, – вырвалось из уст Владислава, – не заставляйте моё сердце кровоточить. Сталось, я сложил присягу, присяга – священна!

Цезарини пожал плечами.

– Присяга неверным, врагам Христа, подхваченная, к которой склонили Гуниады и деспот! Что стоит такая присяга!

Ничего! Папа и я отпустили бы вам грех, если бы пришлось её нарушить…

Король побледнел и начал дрожать.

– Отец мой, – сказал воспитанный в уважении не только клятвы, но данного слова, молодой Ягеллончик, – вы бы, может, отпустили мне грех, но моя совесть – никогда!

На этот раз, не поддерживая своего мнения, Цезарини презрительно скривился и замолчал.

Вечером король повторил отрывок этого разговора Грегору из Санока, который, услышав это, задрожал и заломил руки.

– Мой король, – сказал он, – всякая присяга священна… Язычникам или верным её нужно сохранить. Кардинал возбуждён великой мыслью погубить врага Христова креста, но он ошибается. Пыл не даёт ему ясно увидеть правду. Ради Бога, не дайте отвести вас с правой дороги.

Тем временем едва король вернулся в Буду, этот на первый взгляд такой спокойный кардинал, который поначалу только жаловался, начал уже приносить не собственные сетования, но приходящие ото всюду письма и провокации к войне.