О Кёльце продолжают поступать сведения. В уста Ояны вкладываются нелепые фразы, что мы посылаем в гости лишь наших служащих, и на этом Аллан Лее строит свою инспирированную Кёльцем обиду. Также сообщается, что Кёльц говорит многим лицам, что он повидал в Америке членов Учреждений, и они знают, что деньги были утащены сюда, и это будет пресечено. Делается совершенно ясным, что Кёльц видел в Америке каких-то людей, может быть в Нью-Йорке, может быть в Чикаго. Его клеветнические выпады совпадают с клеветою Холя (вора). Кто знает, откуда произошла инспирация самого Холя, кто именно стоит за всей этой гнусной махинацией, но чувствуется несомненно, что все это находится не в пределах ненормальности и сумасшествия, но в пределах каких-то задуманных злодеяний. Конечно, Кёльц посылает много писем и телеграмм в Америку. Он продолжает искать земли для покупки, но кто знает, может быть, это все какие-то прикрытия. Может быть, главное его поручение — это попасть обратно в долину для дискредитирования и соответственных донесений его нанимателям. Конечно, сейчас единственно, что мы можем делать, это слышать о всяких преступных сентенциях Кёльца. Он не стесняется говорить, что главный человек долины, Аллан Лее, уже отвернулся от нас и скоро отвернутся и остальные. Значит, мы действительно имеем дело с целым предумышленным планом. Своею активностью К[ёльц] наполняет всю долину, и можно ясно видеть, что прежде всего он старается повредить всей совокупности американских дел. Трудно сказать, как в Америке обнаружатся его доносы и клевета, но наши адвокаты должны быть необычайно начеку, чтобы распознать, откуда проистекает гадость. Сейчас К[ёльц] со всеми своими приспешниками опять гостит у А[ллана] Л[ее].

Теперь два слова о Лиге Культуры. Конечно, Вы заметите, что в Париже на некоторых людей слово Культура производит потрясающее влияние. В таком случае, до моего приезда в Париж и не будем их более трогать. Пускаться с ними в филологические разъяснения невозможно, и потому мы устроим в этих районах развитие Лиги другим порядком после моего проезда. Теперь же, как я уже и писал, следует очень осмотрительно накоплять полезные, истинно культурные элементы. В других странах можно открывать секции, лишь если к тому будет полная уверенность, что Культура не вызовет нервного потрясения. Но мы знаем, что все эти нервные потрясения имеют в основе своей прежде всего незнание, а потому со временем все эти завядшие цветы снова распускаются, лишь только солнце взойдет.

Ждем присылки фотографий триптиха «Жан[на] д’Арк»[1365], «Мадонна Лаборис»[1366], «Св. Пантелеймон»[1367], «Корона Мунди»[1368] — все в трех экземплярах, ибо они войдут во второй альбом для Папы[1369]. Из моего письма к Шкляверу Вы видите как мои предложения по бюджету, так и упоминание о предложении графа Флёри. Мы очень оцениваем его полезную идею, чтобы в приемных залах Мин[истерства] Ин[остранных] Дел была бы моя картина. Я охотно напишу ее. Все эти дни токи очень тяжки, но, как мудрый Соломон говорил: «И это пройдет». Но, во всяком случае, такое необыкновенное нагнетение обязывает всех нас к необычайной осмотрительности и прозорливости, а поверх всего — все к тому же Единству. Как начал с единства, так и кончаю тем же призывом, ибо в нем и вместимость, и великодушие, и осознание великого труда и сотрудничества.