Федор Михайлович был совершенно повержен столь высокими чувствами начальства и Анны Федоровны и, растроганный донельзя, стал часто захаживать к Белихову и к Степанову и даже коротко сошелся с ними.

В чистой деревянной избе, неподалеку от берега, он снял маленькую комнату с весьма низким потолком, с одним только окном и потому чрезвычайно мрачную, но зато со всеми услугами, с едой, изготовляемой из его собственного «приварка», и со стиркой, и за все это обязался платить каждый месяц по пяти рублей. Радости его не было конца. Впервые за пять лет он мог быть один, преданный самому себе и своим мыслям, которые привычной и длиннейшей вереницей проносились в его истомленном сознании.

Вид из его окошечка был весьма и весьма неказистый: сыпучий песок, ни одного деревца и даже кустика, неподалеку казарма и главная гауптвахта. Но Федор Михайлович не слишком уж сокрушался, видя все эти глухие углы природы и жизни. В нем томились сладкие предчувствия будущих, уже ожидаемых им лет и трудов. И сейчас, посиживая в короткие свободные минуты у окна, он весь отдавался своим порывам ума, своим творческим занятиям.

Он стал получать письма от братьев и сестер, узнавших о его освобождении от каторжных оков. Он стал им писать и беспокойно думал о них и о своих друзьях, давно не виденных им. Он читал кой-какие газеты и журналы. Он пытливо всматривался и вслушивался во все, что делалось и говорилось вокруг него и рядом с ним. А делалось и говорилось нечто немалое и до чрезвычайности тревожное.

На Россию надвигалась военная буря. Французские и английские политические заправилы, боясь влияния России на Востоке и среди славянских народов, интриговали в Турции и иных ближних восточных странах против России и всячески подрывали ее планы и ущемляли ее права и авторитет, особенно в Палестине, «святыни» коей были под властью Турции, но покровителем коих хотел быть сам Николай I.

Правители Англии и Франции действовали во имя интересов английской и французской торговли, нуждавшейся в азиатских местах сбыта. За этими местами шла жесточайшая погоня. Против России были также и другие страны Европы: Австрия, боявшаяся усиления хозяйственного руководства России на Балканах, Оттоманская империя, противившаяся планам царской империи в отношении захвата Дарданелл и Константинополя, и другие. Словом, назрел «восточный кризис», и о нем пошли толки по всем углам России, при этом все толковали каждый на свой лад, ибо действия и замыслы русского царя и его дипломатов были покрыты мраком безмолвия и, составляя государственную тайну, в газетах почти не объявлялись.