Очень хорошо, что Вы ярко помните и все обстоятельства восьмого декабря 1924 года. Хорошо, что все происходило открыто при всех нас. Вы помните, как справедливо Вы все тогда возмутились, узнав, что Хорш для каких-то своих, по обыкновению, текникалитис[499] потребовал моей подписи. Ведь и у Вас впоследствии он скоропостижно и неоднократно требовал каких-то подписей, даже не давая времени на прочтение самого документа. И в данном со мною случае он действовал, уже будучи моим доверенным. Затем после разговора с Зиной он принес письмо свое с собственноручной подписью, ликвидирующее все ранее подписанное, и сообщил, что все те бумаги уничтожены. Ведь это сообщил мне он опять-таки как мой же доверенный. Если из происходящего сделать вывод, что доверенным вообще не нужно верить, то какой же смысл будет каждой доверенности? Если доверенный начнет манипулировать в свою пользу какими-то им же выдуманными техническими подробностями, или фотостатами, или подписями, то ведь в этом будет особо неслыханное преступление. Оказывая доверие своему же доверенному, мы не только не нарушали никаких законов, но таким доверием мы подтверждали законы Божеские и человеческие. Вы пишете, что кто-то сказал, что формальный документ Хорша, ликвидирующий все бывшее до 8 декабря 1924 года, «может помочь в деле, а может быть, и не может помочь». Спрашивается, какой же такой еще больший документ требуется от своего же поверенного, ведь в этом собственноручно подписанном Хоршем документе он ясно говорит, что все ликвидировано и он рад сообщить мне об этом. Если же доверенный уже с 1924 года замышлял мерзкое преступление и таил его до середины 1935 года, то и адвокаты, и судьи, и все общественное [мне]ние должны же, наконец, увидеть, какой волк прикрывался овечьей шкурой. Неужели же и Вы, и мы не можем сказать, что никто из нас не отдавал Хоршу наших шер для того, чтобы он пользовался ими именно против нас же? Адвокаты сказали Вам, что моя телеграмма о том, что я наших шер не дарил и не отдавал в собственность Хорша, недействительна. Но ведь не каждый же человек физически может оказываться присутствующим в день суда. Существуют же различные аффидевиты, заверенные местными властями. Вы знаете все многочисленные причины, препятствующие моему приезду в настоящее время. Не могут же адвокаты иметь настолько глухое ухо, чтобы не распознать всю основательность этих причин? Неужели же они думают, что все эти причины иллюзорны, но в таком случае, значит, они не верят и всем Вам, которые об этих причинах свидетельствуете. Идя тем же порядком далее, ведь можно додуматься до того, что для кого-то было бы наибольшим благополучием сесть в тюрьму!!! Ведь такой предполагатель, вероятно, упускает из виду всю скорбную эпопею Линдберга, который, имея огромнейшие средства, будучи широко поддержан как национальный герой, претерпевший ужаснейшее преступление, все же не был достаточно поддержан общественным мнением в самую тяжкую для него минуту и принужден был бежать из своей страны!!! Что же можно ожидать в других случаях, когда не будут в наличности все те преимущества, которыми обладал Линдберг?! Если кто-нибудь думает, что все случившееся с Инсулой[500] его возвеличило, то он очень ошибается. Весь мир не забыл бывших фотографий и газетных заголовков.