– Верно, Хоремхеб, верно, – поддакивал он.

Хоремхеб, распалясь, стал превозносить военные начинания его величества, которых, как полагал про себя военачальник, вовсе не существовало, если не считать позорного отступления в Азии, в Ливийской пустыне и Эфиопии. Что же, собственно, остается? Военные парады на дворцовом плацу?

Эйе прикинулся несмышленым барашком. Он все кивал да кивал, попивая вино. Только раз вставил слово в нескончаемую речь Хоремхеба. Гений фараона недосягаем и необозрим, говорил Эйе. Но лучшее из творений – армию – воистину увековечил ратными подвигами…

– Чем? – спросил настороженно Хоремхеб.

– Подвигами.

– Какими, Эйе?

– Ратными. Ратными.

У военачальника вздулись на шее жилы. Покраснел и раздавил на зубах кость. Эйе даже вздрогнул от хруста.

«…Эйе издевается. Явно издевается. Только – над кем? Над его величеством или надо мною?..»

– Эйе, под ратными подвигами твой светлый и глубокий ум разумеет отступления?

– И отступления тоже.

– Такое беспорядочное бегство, Эйе?

– А почему бы и нет?! Если нет другого выхода.

– Оставление своей земли врагу, Эйе?

– Да.

– И скота, Эйе?

– К сожалению, да.

– И людей, Эйе?

– Все бывает, Хоремхеб, все бывает. Только величайший человек, превосходящий умом его величество, мог бы охватить единым взором его деяния, кои суть наши победы.

«…Здесь определенно кто-то сидит. В этих кустах. Или за занавеской, скрывающей дверь. Иначе невозможно черное называть белым. Не иначе как Эйе задумал подвох. Но какой? И к чему? Чтобы навредить мне?»