— Жужжащая пчелка… Как себя чувствуешь? С кем спорила? Как настроение бойцов?

— Слишком много вопросов, — сказала она.

Поставила в кружку первые полевые цветы — мать-и-мачеху, — будто заслоняющиеся стебельками от взглядов, желтоглазые. Присела на табурете у ног больного, заговорила — знала, чем порадовать — о вылазках, атаках, энтузиазме бойцов.

— Хорошо будут, наверно, жить люди, — прошептал он. — И наш ребенок… Слушай, Сальмочка, как ты назовешь его? Или ее? Пусть имя напоминает тебе бурю, которую мы пережили… Решай сама… Ты — мать…

— Ребенок будет носить имя Воскова, — гордо сказала она. — И это уже будет напоминать о революции.

Вдруг она прочла в его взгляде укоризну.

— Нас было много, — с трудом сказал он. — Мы не музейные экспонаты. Мы рядовые партии. Помни и научи этому детей.

И снова его пронял тифозный жар.

— Дети, — застонал он. — Поезжай в Полтаву… Кто им поможет? Поезжай в Полтаву! — Он приподнялся, оперся руками о подушку, ему казалось, что он кричит на весь мир, а его едва слышали Каляева и сестра.

— Семен, я позабочусь о детях. Слышишь?

Сестра заставила его лечь. Когда Каляева выходила, он вдруг произнес:

— Слышу.

Она обернулась счастливая.

— Весна, — шепотом сказал он. — Если бы не война!

Увидел за спиною Сальмы знакомую фигуру.

— Входите, комбриг, входите… Пока принимаю гостей.

Александров взял под козырек, доложил по всей форме — о делах в дивизии, о новом пополнении и новых победах. И снова на лицо комиссара набежала улыбка.

— Давно хотел вам сказать, Семен Петрович. Я многому у вас научился. Вы умеете усмотреть за обычными картинами войны порыв народа в будущее. Кто вам дал такое острое зрение? — Спросил и почувствовал, что нельзя сейчас ждать ответа от военкома. Постарался помочь ему: — Годы подполья? Скитаний? Яркие личности?

Каждое слово давалось Семену с неимоверной болью. Он шепнул:

— Сколько Ленин работал в жизни!.. Он счастлив внутренне… Его лицо всегда дышит радостью..