Рекруты заключены в пузыре их странного нового мира. Их постоянно увещевают, что то, чему их учат, никогда и ни с кем нельзя будет разделить. Они подписали Закон о государственной тайне, им запрещено звонить, их письма настолько тщательно вычитывают, что писать их кажется бесполезным. Кристабель чувствует некоторую пустоту без записи своих монологов, без выхода своим высказываниям и мнениям, но это также ново. Оборванный рассказ о самой себе вынуждает ее быть той, кем она просыпается. Тихой. Одинокой. Наедине с другими, кто так же одинок.

– Можешь первой идти в уборную, – с сонной улыбкой говорит Софи с соседней постели. – Я так рано не встану, как бы они ни дудели в эту проклятую трубу.

Утром, без макияжа, она кажется юной как ребенок.

У Софи был жених, Боб, пожарный, погибший во время Блица. Маленький сынишка по имени Пол остался с ее родителями в Хакни. Теперь у нее американский поклонник, который посылает ей помады от Элизабет Арден с той стороны Атлантики: дерзко красные. Она наносит цвет перед тем, как они идут в паб, резко очерчивая контур рта, делясь с Кристабель:

– С тех пор как не стало моего Боба, ничто меня будто не трогало. Я была в таком упадке, когда это случилось. Я просто была рада согласиться на что-то. Все это уныние убивало меня. – Она промокает помаду салфеткой, прижимая ее к губам в поцелуе.

В пабе она продолжает:

– Что-то изменилось, не так ли? Ты и я, мы бы никогда не встретились в обычной жизни. Если бы только я не зашла в магазинчик папочки в поисках платья.

– Я по мере возможности не хожу по магазинам, – говорит Кристабель, осторожно отпивая фруктовое вино, на котором настояла Софи.

– А еще ты не знаешь, когда твоя очередь платить, – говорит Софи, дружелюбно толкая ее.

Кристабель многого не знает, как оказывается. Слушая рассказы других студентов о семейных ужинах и праздниках, она осознает, что ее семья необычна. Она изучает Софи – ее непринужденный шарм, ее популярность – и впервые чувствует тяжесть того, что семья выковала ее странной формы. Незнакомой с привычным, с его манерами и текстурами.

Но одну вещь она знает: как слушать большой дом. В ночь, когда инструкторы пробираются в спальни студентов, чтобы проверить их реакцию, Кристабель прячется за дверью, готовая к их приходу.

– Как ты узнала, что они идут, дорогуша? – спрашивает Софи за завтраком.

– Я выросла в похожем доме, – говорит Кристабель, поедая овсянку.

– Но люди же не ходили в ночи на цыпочках.

Кристабель вспоминает, как бдительным ребенком пряталась на крыше.

– Не такая уж большая разница.