– Ее нет, – прошептал я. – Теперь здесь только ты и я.
Я подошел к дверному проему и, проходя мимо, похлопал его, как обычно хлопают по бокам лошадь после долгого и утомительного путешествия.
Где-то наверху закрылась дверь.
Я вздрогнул и с проклятием отдернул руку.
Над головой раздался тихий смех. Я поднял взгляд к стропилам, сердце гулко ударилось о ребра. То было не пронзительное девичье хихиканье, что мучило нас с Беатрис последние несколько недель, – нет, то была гармония разных голосов, и какие-то из них были старше и туманнее, и я никогда прежде их не слышал.
Я заставил сердце замедлиться и нахмурился.
Дом дразнил меня.
– Cielo santo, – огрызнулся я, но в уголках моего рта заиграла ласковая улыбка. Я подошел к входной двери.
Асьенда Сан-Исидро исцелялась от своих ран.
Я вышел к дневному свету и достал письмо Беатрис из кармана. Кончиками пальцев я провел по своему имени, написанному ее рукой, и по зеленому сургучу, которым она запечатала письмо, чувствуя себя вором, полным трепета перед украденным сокровищем.
Со временем и с Божьей помощью я тоже исцелюсь. Но сейчас я к этому не готов.
Пока что нет.
Я распечатал письмо.
Примечания автора
Примечания автора
Все это началось, потому что я боюсь темноты.
В течение первых восемнадцати лет моей жизни мы с семьей сменили девять домов. На четвертом доме я поняла, что все они разные. Одни дома смирные. Пустые и тихие. У других же есть долгие-долгие воспоминания, повисшие плотно, будто занавески, и такие густые, что можно почувствовать эту горечь, едва переступив порог.
С тринадцати лет, когда моя семья поселилась в восьмом доме, я считала чувство, что за тобой кто-то наблюдает, невыносимым. Я стала спать с включенным светом. Я годами терпела издевки от сестер. Я все еще боюсь тех сокровенных ужасов, что видят и хранят дома, и копящихся десятилетиями обид, которые пятнают стены, будто наводнение.