«…Отворите град без всякие крови, — читал Долгорукой. — Аще ли не покоритеся и града не сдадите, и мы, зараз взяв замок ваш и вас, беззаконников, всех порубаем»…

— А-а-а! — вознесся к небу гневный вопль.

— Не сдадим града нашего!

— Ворам да нехристям не покоримся-я-я!

— Бей их, проклятых!

— Смертью побьем изменников!

Если бы военное и монастырское начальство заблаговременно не распорядилось об охране Безсона Руготина, посланцу Сапеги и Лисовского не быть бы живым.

Приказав отвести Руготина «в место надежное и сторожить наикрепше», Долгорукой громким голосом разъяснил всем:

— Пусть-ко ждет-пождет, пока мы свою грамоту напишем, коей ответствовати будем врагам нашим.

— Да чтоб тая грамота нам читана!.. — потребовал чей-то голос, подхваченный одобрительным гуденьем.

— Знамо, читана будет, — пообещал слегка растерявшийся воевода.

Вечером воеводы, Иоасаф и соборные старцы собрались в архимандритовых хоромах и, вызвав скорописца Алексея Тихонова, порешили, не откладывая, написать ответ врагам.

Алексей низко поклонился всем и, направляясь к своему столицу, шепнул старцу Макарию:

— Отче, Осип Селевин в сенях стоит, у него до тебя слово есть.

— Ну-кось? — недовольно проворчал Макарий, но все же вышел к своему любимцу, расторопному монастырскому «гостю».

Осип Селевин сидел около большого подсвечника, в котором горела целая восковая палица, разукрашенная сусалью и расписанная алыми и синими цветами.

Увидев Макария, Осип Селевин упал на колени и жалобно простонал:

— Внемли словесам моим, отче!

И тут же начал вспоминать, какая была хорошая жизнь, когда он, всегда так удачливо, торговал монастырским хлебом, лесом, медом, мехами…