— Поди, Алешенька, поди, братец, опосля изольюся пред тобою, — сказала она скорописцу, не спуская с Данилы притягивающего взгляда. Алексей отошел, а Данила, как во сне, коснулся ее руки. Она придвинулась к нему, и губы ее по-детски жалобно дрогнули. Данила вдруг заметил, что она осунулась, побледнела, а запавшие глаза, окруженные черными кольцами, лихорадочно блестели.

— Не бойсь… ноне уж не побежу… — и рот ее опять жалобно дернулся.

— Али занедужилось с перепугу-то? — робко спросил Данила. — Где место-то себе нашла, Ольга Никитишна?

— Есть место, да неулежно, свет ты мой!

— Аль хлад да ветер пробирает?

— Ох, свет ты мой недогадной! Нет, сердце мне спокоя не дает, дума головушку подымает…

Ольга на миг остановилась с искаженным лицом, закрыла глаза и стиснула грудь.

— Ой, нету моей моченьки постылого терпеть!

Она торопливо, как в бреду, стала рассказывать о своем муже.

— Постылой! Ненавистной! — бесслезно всхлипывала Ольга. Шумный табор человеческих несчастий, среди которого она шла эти дни, криками и стенаньями своими будто возбуждал в ней гнев и смелость.

Слаще бы ей смерть неминучая, чем жизнь с Осипом. По сиротству, по бедности окрутили ее за него. А она поддалась уговорам, надоело ей жить попреками дядьев и подачками большой золотошвеи. И будь она проклята, Варвара эта востроязыкая, бессовестная монашеская женка! Знал Осип, кого купить, — ведь у Варвары корысть душу съела. А уж у Осипа-то не душа, а отпетый торг-купилище, где только и слышно, как деньга звенит. Когда по улице стар и мал бежали к монастырю и пожарище уже достигало их дома, Осип еще бегал по сеням и горнице, собирая узлы. А Ольга только видела перед собой растворенную дверь и распахнутые настежь ворота. Она убежала в чем была, не слыша за собой яростных криков Осипа. Разыскав ее на монастырском дворе, он попрекал ее, что она-де не помогла мужу «кровное добро спасти», что она неблагодарная жена, которая «убегла, яко иноверица и бесстыдница, дому разорительница».

— А чего моего в том дому бывалося-осталося? — и глаза Ольги дерзко засияли. — Только и было там моего, что дума, слезьми омытая, да тоска по тебе, Данилушко… Видно, бог мне судил по ближности с тобою быть…

Ольга вдруг широко перекрестилась на позолоченные главы Успенского собора.

— Царица небесная, прости мя, грешную…

И, не успев снять со лба крепко сложенные пальцы правой руки, Ольга сказала одним духом:

— Вона, какой ты стал воннушко боевитой, заслонник ты наш, надежа верная!

Чему-то своему усмехнулась, подняла ресницы и глянула — как подарила.