— Царство небесное! — прошептал Федор.

— Иди-кось, воевода зовет! — крикнул ему Иван Суета.

Федор молча поманил его. Суета подошел, глянул и перекрестился трепетной рукой.

— Упокой, господи… Знамо, оба сгибли…

— Оба сгибли.

Федор завернул мертвую руку в холстину и пошел к воеводе.

Князь Григорий, едва увидев Федора, нетерпеливо спросил его:

— Ну, пушкарь, розмыслова голова, как по-твоему: наши извели тот проклятый подкоп?

— Извели, — глухо ответил Федор и добавил, осененный внезапной мыслью: — Вот, о том мне брат вестку подал.

Федор развернул холстину. Воевода испуганно закрыл лицо, потом снял шапку и размашисто перекрестился.

— Слава тебе, спасе, и упокой рабов твоих Никона и Петра.

Утром по приказу воеводы и архимандрита в обоих соборах, во всех церквах велено было служить панихиду «о живот положивших за братьев своих, верных заслонниках града нашего» Никоне Шилове и Петре Слоте.

Настасья Шилова, будто высохшая за ночь, опираясь на руки Ольги и Данилы, спрашивала с беззвучным упорством:

— Да где ж ты, Никонушко, свет ты мой, пошто ж не видно мне головушки твоей!

Она жалобно настаивала, чтобы перестали наконец прятать от нее тело ее мужа. Ее подталкивали, чтобы молилась и кланялась, но она все искала Никона и ласково бормотала, чтобы шел скорей с ней в избу, а то на улице ветер.

Из бойниц среднего боя, со стороны мельницы, в прозрачном воздухе была видна взбитая буграми, словно вывернутая наизнанку земля. Вражеский подкоп был вчистую уничтожен.

Еще до полдня ударила «трещера».

Утлая западная стена зашаталась, из пробоин с грохотом посыпались кирпичи.

Федору на миг показалось, что он видит у пробоин приземистую фигуру брата и маленького подвижного Слоту. Но это были мужики-печеклады из села Молокова.

Сердце Федора заныло от тоски и боли. Он быстро смахнул слезу и прильнул к щели. Сквозь рассеивающийся дым он вдруг ясно увидел на горке проклятую «трещеру», ее пасть, дымящуюся, как у дракона.