Обозревая его, я не сразу заметила, что у соседнею окна стоит женщина в военной форме. Я увидела Марину Раскову. Наши взгляды встретились. Сощурясь, очевидно припоминая что-то, она сказала с серьезной улыбкой:

— За это время все так осунулись, что не всегда сразу человека узнаешь…

Я напомнила ей о приеме у нас в Союзе писателей в честь первых женщин — Героев Советского Союза, совершивших перелет на стальной птице «Родина». Лицо Марины Расковой просветлело, в глазах сверкнули теплые искорки.

— Да, помню, конечно, помню!.. Мы были в клубе писателей вместе с Полиной… хорошее было время!

Она опять улыбнулась, уже нежно, мечтательно, как улыбаются дети. В ту минуту мне показалось, что в такой улыбке, как эта, глаза Расковой меняются — то они серые, то карие.

— Хорошее было время… да…

Не договорив, она резко отмахнулась, как будто что-то себе запрещая, и ее сразу посуровевшее лицо словно выразило: не к чему сейчас заниматься воспоминаниями.

После совещания мы вышли на улицу вместе. Узнав, что я живу в районе Ленинградского шоссе, Раскова сказала:

— Мне как раз надо заехать в Воздушную академию, я вас подвезу.

Раскова подошла к маленькой машине серого цвета и открыла дверцу.

— А где же ваш шофер? — спросила я.

— Я правлю сама.

Правила она отлично. Ее маленькая машина мягко, словно мышка, скользила среди тяжелых военных грузовиков, «эмок» и «зисов», которые густыми торопливыми потоками катились по широкой, затихающей к ночи улице. Мы поговорили о некоторых вопросах, связанных с подготовкой к митингу, потом разговор перешел на важнейшую тему — о войне. Раскова поинтересовалась, как отражается война на работе Союза писателей, а потом добавила с легкой усмешкой:

— Ведь я и сама немножко литератор!..

До войны в журнале «Знамя» печаталась документальная повесть Марины Расковой, вызвавшая большой и заслуженный интерес в литературных кругах. Я напомнила об этом Расковой. Она опять задумчиво усмехнулась вслух.

— Нет, конечно, я пошутила. Какой я литератор?..

«Записки штурмана» я написала потому, что мной руководило твердое убеждение: пережитое мной — не только мое личное дело. Я считала себя обязанной — морально и профессионально — рассказать новым поколениям советских летчиков об этом не совсем обычном опыте дальних перелетов. Наша профессия летчика, вы представляете, требует, чтобы человек отдался ей весь, без остатка. Надо, чтобы, любя беззаветно свою работу, наш летчик учился всегда, дорожил бы каждой возможностью овладеть новым опытом — ведь известно, что в нашей профессии совершенное знание помогает храбрости.