Было еще светло, когда седьмого августа я подошла к Дому Союзов. На трибуне Колонного зала уже собирались члены президиума первого антифашистского митинга советских женщин. У стола я увидела Марину Раскову. Она читала газету. Гладко причесанные, на прямой ряд, русые волосы, заколотые узлом на затылке, мягко блестели под бриллиантовым светом люстр. Любимый москвичами, известный всей стране и за пределами ее Колонный зал, как всегда, сиял огнями. Вдруг припомнилось мне, сколько исторических событий, сколько деятелей нашей социалистической эпохи видели эти стены, эту чудесную колоннаду, созданную могучим талантом русского зодчего Матвея Казакова!.. Вспомнились дни Первого съезда советских писателей в августе 1934 года, когда с этой трибуны выступал Алексей Максимович Горький. Вспоминалось полное радостного оживления внимание, которое владело в те дни переполненным залом, когда молодая советская литература рапортовала родине и всему миру о своем творческом труде художников слова, новаторов и борцов в искусстве, сынов нашего великого времени. Вспомнилось, как делегации заводов, фабрик, культурных учреждений, как молодые метростроевцы в своей рабочей форме — романтически-широких шлемах и высоких резиновых сапогах — входили в этот зал. Это были еще небывалые в истории мировой литературы встречи художников с массовым читателем, с советским народом — ведь для него, для обогащения его духовной жизни был созван Первый съезд советских писателей.

Вдруг я услышала голос Расковой. Она меня спрашивала о чем-то.

— Простите, я задумалась… — и я рассказала ей о том, что мне вспомнилось. Раскова слушала меня серьезно, чуть прихмуривая тонкую бровь, а потом сказала просто:

— Я, например, стараюсь ни о чем не вспоминать сейчас. — Она положила на стол красивые крупноватые руки. То вжимая в ладонь, то разжимая гибкие сильные пальцы, она продолжала:

— Как бы ни были мы до этого счастливы, вспоминать сейчас о прошлом неразумно — от этого легче не станет.

— «Нет большей скорби, чем вспоминать о днях блаженных в дни несчастий…» — верно? — спросила я.

— «Нет большей скорби…» — и Раскова, повторив фразу, подняла на меня сурово-раздумчивый взгляд. — Чьи это слова?

— Это сказал Данте Алигьери.

— Очень глубокие слова.

Раскова помолчала и, отрицательно покачав головой, промолвила:

— Но одна только скорбь — это застой всех чувств!.. Я даже согласна иногда вспоминать о «днях блаженных» (серьезная улыбка чуть тронула ее губы), но только для того, чтобы еще яростнее ненавидеть врага и еще упорнее бороться с ним!