Борис кликнул сына.

— На-ко, читай! Студент Тредиаковский… Помнишь, пиита приблудный.

— Ишь, заноза! — сказал Александр, кладя цидулу. — Сколько учителей сменил, все ему негожи. Опять, верно, с богословами связался. Голландцы — строгие мужи, не поспоришь с ними.

Сказывают, хвалит Декарта, острого умом филозофа, который ничего не берет на веру, а для всего сущего и мыслимого требует проверки. Одобряет Томаса Мора: зело восхищен его Утопией — страною равных и добродетельных, а также стихами, каковые начал переводить.

— С аглицкого? — обрадовался посол. — Пускай, пускай едет! Сгодится нам.

— Попа не нужно, а поповича возьмем, — засмеялся Александр. — Что перевел из Мора, захватил бы. Мне любопытно.

— Коли меня не будет, ты примешь пииту.

Веселость слетела с лица Александра. Ясен намек в словах отца.

Недуги донимают Бориса все злее. С привычной аккуратностью он ведет им учет. «Стужа в желудке», «опухоль и чернь на ногах»… Отмечает лечебные процедуры — «питье молока ишачьего», «подкуривание», «растирание горячей салфеткой» и некоей «белой мазью голландской».

Между тем ответ посла в Гааге получен. Попович Василий Тредиаковский, искатель знаний, в путь собрался скоро. Последний раз похлебал щей на графской кухне, уложил в котомку чистую рубаху, иголку с ниткой, хлеба с салом, книги, тетради. Скуповатый Головкин сунул ему горсть медяков. Избавился от блаженного книгочия, от своевольника, не уважающего посты.

А Василию мерять ногами версты не впервой. Шагает астраханец берегом канала к Делфту, напевает песенку, сочиненную еще в Москве, перед отбытием в чужие края:

Весна катит,

Зиму валит…

Тюльпаны давно сняты, скинула земля цветные сарафаны, лежит черная, голая. Спелое лето лучится в водах. Да ведь не выкинешь слово из песни. Ведет хорошо, ногам помогает, — с ней не оступишься.

Взрыты брозды.

Цветут грозды,

Кличет щеглик, свищут дрозды…