— Уж точно, самим съесть конфуз. Кого же сватать, если сына канцлера российского презрела. Короля ищешь?

— А мне и короля не надо, коли он меня пропитания лишит. Муж покинул, девок там содержит…

Поперхнулась, — обступили сонмищем со стен, с ледяной белизны дома и корабли, мосты и кирхи, воды в каналах, в озерах, воды бушующие — в море. У Меншикова в обычае показывать изразцы, гордость свою.

— Удружил тебе галанец, — сказала княгиня, прервав недоброе молчание.

— Эх ты, как мужа честишь!

— А ты не заступайся за него. Попало тебе, батюшка, за изразцы? Попало? А через кого? Кто первый царю шепнул? Галанец и шепнул. Заказ, говорит, миллионный, и все он, Меншиков, на свой двор свез. Стало быть, давно дубины царской не пробовал. Это Голландия? Тьфу!

Плюнула на паркет, растерла. Ишь, ехида! Поднял трость наставительно, потряс.

— Борису Иванычу за верную службу великая благодарность от его величества. И также от меня.

Опустил трость, вонзил в ковер гневно. Марья неслась впереди, отбрасывая назад острые локти, бодливо нагнув голову. Поспешать за ней — подагру бередить. Немец, поравнявшись с князем, прошепелявил:

— Их сиятельство в ажитации. При слабых жилах риск имеется апоплексии.

На изразцах распустились цветы всех пород, сколь их в Голландии есть. Из комнаты произрастений в комнату ремесел, служб всяких, — словно к пристаням Ост-Индской компании. Работный люд плетет сети, латает паруса, таскает мешки в трюм, орудует топором на верфи. Поглядишь — вспомнишь молодые годы с Питером.

Немец зазевался, а княгине ни к чему — уперлась в пол, и, кабы взгляд мог опалять, потянулся бы за ней горелый след. Обычно дворец меншиковский, славнейший в столице, по первости ошеломляет, особливо женских особ. Эту, видимо, ничем не укротишь.

Привычное кресло в кабинете, под новым живописным плафоном, сообщает хозяину апломб. И паче того — город за окном, широко расколотый Невой. Напротив, за рекой, многопушечный оплот Адмиралтейства, от коего взгляд, скользя по крышам новых хором, погружался в зеленую обширность Летних садов его величества. Там архитект Земцов сооружает фонтан Езопов — с фигурами басен, столь полюбившихся Петру. И он же, Земцов, возведет на диво Европе огромную залу для знатных торжествований. Многие иноземные города затмит Санктпитербурх, в котором он, князь Меншиков, губернатор.

Сказать ли бабе сумасбродной, что навет ее лживый, — Куракин не шептун, а правду выкладывает прямо, за то ему от каждого уважение. Что за изразцы вина с него, князя, снята, — оправдался перед царем, построил своим коштом завод, и ныне, слава богу, делаем оные изделия сами. А для этих голландских в доме царя все равно нет простора. Так где же им быть? Не закопаны ведь, не спрятаны. Дворец для разных плезиров и аудиенций открыт и, стало быть, престижу государства служит, — не одному Меншикову утеха.