— Эка разлютовалась! — подивился Меншиков со смешком. — Дворянина? Полно, можно ли?

— Тьфу ихнее дворянство! Тьфу — прости меня, батюшка! Головкины… Велико дворянство!

— Да уж где им до вас, — поддакнул князь. — Как курице до небес.

Насмешки не почуяла. Разошлась еще пуще, принялась чихвостить Головкиных, которые-де полтыщи лет в своем роду бояр не имели и сподобились лишь при Софье. Им, Головкиным, стремя держать Урусовым.

— Верно, верно, — кивал Меншиков. — Урусов, он и в окольничих не хаживал, — прямо в бояре верстали. Битте, в боярскую думу! Знаю я, Урусовы перед всеми выпячивались. Задницей сколько скамеек протерли? От задницы след… А еще чем знатны? На царской службе, что ль, отличились? Большого отличия я что-то не припомню… Головкины, вишь, им не ровня! У Петра Алексеича Головкин первый министр, а Урусовым негож.

Прошение свернуто, немец поймал его на лету, захлопнул сундучок. Челобитчица встала, с побелевших, судорогой сведенных губ срывалось невнятное:

— Пойду я… К ногам царицы паду… Авось защитит меня… Вдову при живом муже…

— Погоди! — крикнул Меншиков и усадил, махнув дланью. — Плакаться нечего, матушка! Желаешь деревни поворотить — твое дело, юстиц-коллегия препятствовать не может. Писали на Катерину, будут на тебя писать. А шуму-то, шуму от тебя! Ходишь да слуг царских добрых поносишь. Обиженная! Не тебя жалко, дочь твою жалко, — ей стыд глотать, в девках киснуть.

Выронил трость, поднял, кинул в сердцах на ковер. Вскочил, забыв про подагру.

— Не бойся, — княгиня попятилась, оробев. — Моя забота… Не твое чадо…

— Ступай, ступай в юстиц-коллегию! Пиши деревни на себя и кончай канитель. Хватит гнусных твоих речей! Загостилась твоя светлость в столице, домой пора. А то сделаю оглашение, по какой причине Головкину отказано. Отрыгнулась боярская спесь… Все двери твоей светлости закрою.

— Ой, напустился, батюшка!.. Не изволь серчать… Я по простоте, а ты…

Уже провожали челобитчицу, ухмылялись со стен голландские шкиперы, плотники, рыбаки. Потешались, уперев руки в бока, женки, торгующие снедью, купчихи в чепцах, свистела коньками ребятня на замерзших грахтах.

— К ногам царицы паду.

Огрызнулась через плечо и едва устояла — платье, намокшее в лодке, не высохло, стянуло лодыжки.

Александр Данилович Меншиков, бывший пирожник, ругался и хохотал враскат, видя, как семенит вниз по лестнице, волоча мокрый подол, княгиня Куракина, урожденная Урусова, а за ней, обняв сундучок с кляузами, боязливо пригнувшись, поспешал дылда-секретарь.

Княгиня Марья — в Гаагу, послу Куракину:

«Дело наше, начатое с графом Гаврилой Иванычем, не совершилось, пожалуй, не изволь в том гневаться на свою дочь понеже в совершении начатого дела не ея есть воля».