* * *

Однажды встретились с Потаниным на Литейном. Был первый день марта, тихий и теплый. Снег лежал серый, слегка подтаявший. Ядринцев шел, бережно держа в руках картонный игрушечный домик, сделанный так искусно, что глаз не оторвешь, как настоящий — с окнами, дверью, трубой на крыше…

— Это не квартиру ли для редакции «Восточного обозрения» раздобыли, господин издатель? — шутливо спросил Потанин. — А я гляжу: кто это, думаю, с такою ношей спешит?

— Квартиру, квартиру, — смеется Ядринцев. — Вот и печь имеется, дров надобно только раздобыть… Так что ждем авторов!

Они вышли на Невский, и тут неожиданно какой-то человек выскочил навстречу, чуть не сбив Ядринцева с ног. Картонный домик в его руках хрустнул, труба отлетела напрочь и упала в снег… Ядринцев остановился, глядя вслед бежавшему человеку:

— Ах, господин, что вы наделали!..

Тот вдруг тоже остановился, обернулся. Лицо его было искажено какою-то болезненной гримасой, глаза блестели.

— Вы повредили нам дом, — сказал Ядринцев растерянно. — Сломали трубу. Как же теперь печь топить?

— Какую печь? — дрожащим, сиплым голосом спросил человек. — Какую трубу? Господа, разве вы ничего не знаете? Ничего не слышали?..

Ядринцев и Потанин переглянулись.

— Нет, не слышали. А что? Что случилось?

Мимо пронеслись санки, запряженные парой гнедых коней, и кучер, размахивая над головою вожжами, что-то прокричал. Они не поняли. Ворона каркнула, сорвалась с оголенного сука и косо унеслась прочь. И вдруг наступила оглушающая, тревожная тишина, длившаяся неизвестно сколько.

— Государя убили, — сказал наконец человек, стоявший в трех шагах. — Государя убили… Только что, на моих глазах. Государя!.. Бомбой… — Он резко повернул и, рыдая, побежал дальше, выкрикивая: — Государя! Бомбой! Государя…

— Мистификация какая-то, — пробормотал Потанин. А Ядринцев, разглядывая смятый с одного бока, поврежденный картонный домик, которым хотел он порадовать своих детей, огорченно вздохнул:

— Какая жалость! Трубу сломали…

* * *

Петербург погрузился в траур. Питейные и увеселительные заведения были закрыты. Движение поездов остановлено. Под вечер ударили колокола, тревожным гулом наполнив воздух. Слухи из уст в уста передавались, разносились по городу. Говорили, что когда доктор Дворяшин снял с правой руки государя перчатку, то с ужасом увидел совершенно сплюснутое обручальное кольцо… Передавали подробности: будто бы когда государю сделали впрыскивание сернокислого эфира, ему стало лучше, и он открыл глаза. Появилась надежда… Находившийся при нем неотлучно профессор Боткин послал за снарядом для переливания крови. Но потом наступило ухудшение… Говорили, что человек, бросивший бомбу, тоже пострадал, через три часа умер, успев, однако, назвать свою фамилию: Гриневицкий. Кажется, поляк. Господи, чем же государь не угодил полякам?!