Наумов, не переступая порога, быстро и бегло оглядывает кабинет, собравшихся в нем знакомых и совсем незнакомых (незнакомых на ядринцевских «четвергах» тоже немало), прислушивается к звучному, взволнованному голосу хозяина, стараясь уловить, о чем он говорит. Ядринцев стоит посреди кабинета, худой и высокий, от худобы своей он кажется еще выше, но, как всегда, подтянутый, опрятный, одетый, пожалуй, даже с некоторую изысканностью — из-под черного пиджака виден модный бело-кремовый жилет, в тон жилету и пиджаку черно-белый галстук, завязанный крупным замысловатым узлом; бородка у Ядринцева тоже черно-белая, разделенная надвое, ниспадающая роскошно к одному и другому плечу, живые, острые глаза с грифельным оттенком… Ядринцев стоит, слегка расставив ноги, левая рука в кармане пиджака, правая свободна, и он ею то и дело взмахивает, жестикулирует и говорит быстро, горячо, запальчиво — о том, что разоблачение темных сторон и язв сибирской жизни, — это лишь часть необходимых дел; важно — понять, исследовать причины этих недугов, найти способ их устранения…

Наумов внимательно прислушивается.

— Существует остроумное словечко: самопомощь. Что означает фатум, судьба, — говорит Ядринцев. — А еще точнее, то самое понятие, на котором основан дарвинский закон: сильный уничтожает слабого, дабы выжить. И тем самым уравновесить природу. — Он усмехнулся, лицо его раскраснелось, грифельные глаза блестели. — Извольте, — резко взмахнул рукой. — Вас бросили в воду — плывите. Сумеете — слава богу, а нет — пеняйте на себя. Маленькую колибри до смерти заклюет любая ворона. Что это, закон? Но ведь всякая сущность — часть природы. И колибри тоже. Отчего же она поставлена в столь невыгодные условия? — Он задумчиво помолчал. И Наумов, переступив порог, тотчас окунулся в какой-то особый мир, особую атмосферу, созданную вот этим высоким подтянутым человеком, который словно бы намагничивал все вокруг, притягивал к себе. — Самопомощь… — продолжает Ядринцев, не меняя позы, глаза его уже не блестели, а горели. — Самопомощь? Передовая русская интеллигенция выбивается из сил, пытаясь пробить толщу невежества, равнодушия, остальные взирают со стороны: выплывут или не выплывут? — Он задохнулся от негодования. — Может, и выплывут. Но скольких сил это стоит! Самопомощь… А между тем один орган в лице «Сибири» уже умирает в Иркутске, газета захирела на глазах, а наши сибирские Кондраты, сильные мира сего, спокойно смотрят: выплывет или не выплывет?..

— Так ведь «Сибирь» не закрывают, а перекупают из рук в руки, — заметил Потанин, сидевший в глубоком кресле подле стола. Ядринцев быстро и гневно глянул на него: