Сущинский смутился:

— Догадываюсь, Николай Михайлович. Но…

— Но, — перебил его Ядринцев, стремительно шагнул к нему, взял за руки, крепко сжал, — но, друг мой, обещаю сделать все возможное.

И через два дня, встретив Сущинского, бодрым голосом сообщил:

— Могу доложить: деньги на ваше предприятие найдены! Сибиряков дает. Готовьтесь. И вот еще что… — отойдя немного, остановился и посмотрел на Сущинского. — Не забудьте же включить в список и меня. Вместе поедем в Сибирь.

18

18

В конце мая санитарный отряд прибыл поездом в Тюмень. Было поздно. Никто их не встречал, хотя Ядринцев накануне дал телеграмму на городское правление. Впрочем, телеграмма могла затеряться, попасть не в те руки…

Ядринцев, поеживаясь, первым вышел из вагона, держа в руках тяжелый дорожный баул. Следом за ним спустились на перрон остальные. Стояли в нерешительности, не зная, куда идти, как быть дальше… Шумная толпа встречающих и пассажиров схлынула, растекаясь в разные стороны, стих гомон, на тускло освещенном перроне осталась лишь группа медиков. Да несколько одиноких, подозрительных фигур неспешно фланировали вдоль состава.

— Что-то оркестра не слышно, господа, — насмешливо сказал Сущинский. — Что будем делать, Николай Михайлович?

— Оркестра ждать не станем. Поедем в гостиницу.

— А может, сразу на пристань? Разыщем переселенческие бараки… — предложила одна из фельдшериц, Вита Русанова, самая молодая из всей группы, маленькая, хрупкая, совсем еще девочка. — Возможно, там кто-то нуждается в нашей помощи… Николай Михайлович!

— Нет, нет, — возразил Ядринцев. — Сначала в гостиницу. Петр Григорьевич, — обернулся к Сущинскому, — на вашей совести извозчики. Где они?..

Было темно, сыро, дул ветер. Ехали наугад — не то по Спасской, не то по Царской улице. Грязь хлюпала под колесами. Дождь, не переставая, моросил.

— Не Тюмень, а темень, — скаламбурил Сущинский. — Что же это, братец, фонарей у вас в городе нет?

— Фонари-то есть, — отвечал извозчик, спина которого была едва различима, — да видно их только днем, когда солнышко светит… Мы тут, бывает, — пояснил, — и днем иной раз плутаем. Эй-гей, посторонись! — гаркнул упреждающе, кто-то шарахнулся с проезжей части, громко выругавшись. Разглядеть ничего нельзя.

— Николай Михайлович, что-то вы загрустили? — спросил Сущинский, приблизив почти вплотную к нему лицо. Ядринцев отозвался не сразу.

— Слушаю вот и пытаюсь понять, что это за странное песнопение…

— Песнопение?