— Быстрее, быстрее! — торопил Сущинский.

Однако старик до утра не дожил.

19

19

Утренним пароходом, причалившим к пристани часу в девятом, приплыли из Томска молодые врачи — двое мужчин и одна женщина. Они разыскали Ядринцева. Никого из них раньше Николай Михайлович не встречал, во всяком случае, лица их ему ни о чем не говорили. Но когда один из них, знакомясь, назвал фамилию, Ядринцев удивленно посмотрел на него и переспросил:

— Как, как вы сказали?

— Корчуганов, Николай Глебович. Вы меня, конечно, не помните, Николай Михайлович, а я вас помню хорошо… Лет десять назад вы к нам заезжали. И отец о вас много рассказывал.

— Так вы сын Глеба Фортунатыча? Вот это встреча! — взволнованно говорил Ядринцев, пожимая руку молодого Корчуганова, только теперь обнаруживая в его лице несомненное сходство с отцом, Глебом Фортунатычем. — Вот это встреча! — сказал он еще раз. — Очень рад, очень рад. Вы надолго в Тюмень?

— Обстоятельства покажут…

— Понятно, — кивнул Ядринцев и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, повернул голову и увидел женщину, стоявшую чуть в стороне, молодую и очень красивую. Женщина слегка смутилась, но взгляда не отвела, и было в этом что-то вызывающее; Ядринцев и сам непонятно отчего смешался под ее прямым, изучающим взглядом, опустил глаза и чуть поклонился.

— Здравствуйте. Сколько для меня сегодня неожиданностей. Простите, хотел бы знать…

— Боголюбская, — неожиданно сильным и звучным голосом сказала она. — Александра Семеновна.

Ядринцев смотрел на нее изумленно, чувствуя, как толчками пульсирует и убыстряется где-то у самого виска кровь. Фамилия женщины, о существовании которой он еще несколько минут назад и не подозревал, была звучной и красивой, как и она сама, эта женщина, Александра Семеновна Боголюбская… Но при чем тут фамилия? Что-то с Ядринцевым произошло, происходило в эти дни — как никогда, он чувствовал себя молодым, энергичным и решительным. Как головою с обрыва бросался — и шел, не раздумывая, туда, где, казалось, и вовсе нельзя было надеяться на удачу: агитировал и обращал в свою «веру» местное начальство, чиновничество, вел переговоры с купцами о продовольствии для голодающих, о деньгах и пароходах, помещениях для переселенческой амбулатории и столовой… Убеждал, настаивал, просил, умолял, забыв о том, что еще недавно и сам с насмешкой отзывался об оренбургских благотворителях, построивших общежитие для нищих, а сейчас готов идти на все, даже на унижение, ради одного: «Надо накормить, надо спасти людей». Амбулатория и столовая были открыты. Больным детям давали теперь ежедневно по стакану молока… Он делал почти невозможное. И сам потом удивлялся — как ему все это удавалось!.. И еще одно его удивляло… Он боялся даже себе самому признаться, но всякий раз, когда встречал эту высокую, с горделиво вскинутой головой женщину Боголюбскую, словно током его пронизывало, и кровь начинала толчками, бешено пульсировать в висках… Ему было приятно встречаться с ней, разговаривать просто видеть ее; при всей своей внешней броскости и горделивости, что как бы само по себе выделяло ее из общей среды и ставило в особое положение, вела она себя просто, естественно и не гнушалась никакого дела. Они были медики, и главное для них — погасить вспышку эпидемии, помочь людям… Но эпидемия холеры, тифа, дизентерии продолжала косить ослабленных, голодных, измученных людей. И по-прежнему каждый день похоронный обоз выезжал с переселенческого двора, растягиваясь на версту… Казалось, нет и не будет этому конца.