Этой же весной в России было учреждено министерство земледелия. Созданная вскоре комиссия — с участием сибирских губернаторов — выработала и приняла проект о поземельном устройстве крестьян Тобольской, Томской, Иркутской и Енисейской губерний. И хотя новое положение не сулило больших перемен, крестьянский вопрос опять выступал на первый план, и Ядринцев не мог оставаться в стороне… А тут еще вскоре после пасхи явился в Петербург генерал Болдырев, начальник Алтайского округа, и, встретив однажды Николая Михайловича, стал уговаривать его ехать в Барнаул и возглавить созданный там недавно статистический отдел…

— Работа, Николай Михайлович, очень важная и нужная, — говорил генерал, — и я меньше всего желал бы вашего отказа. Мы возлагаем большие надежды на ваш богатый опыт и авторитет. Подумайте и не спешите с ответом.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Ядринцев. И на следующий день объявил о своем согласии. Сомнениям и колебаниям не осталось места — ехать, непременно ехать! Сибирь звала его, нуждалась в нем… И в начале мая, спешно собравшись, Ядринцев отправился в путь. Он спешил, точно боясь опоздать, нигде подолгу не задерживаясь, но и в то же время внутренне противился этой спешке, заезжал то в одно место, куда можно бы и не заезжать, то в другое; он как будто предчувствовал, что поездка эта последняя, и всячески медлил, оттягивал прибытие в конечный пункт своего пути… Николай Михайлович ожидал, что в Томске встретит его лишь Корчуганов, которого он уведомил о своем приезде телеграммой, но, сойдя с парохода, увидел и Корчуганова, и Сущинского, и Боголюбскую… Александра Семеновна стояла чуть в стороне, особняком, и Ядринцев заметил ее не сразу. Спускаясь по шаткой ребристой сходне и видя сияющие лица друзей, он вдруг почувствовал чей-то сторонний взгляд, повернул голову и, точно споткнувшись, замедлил шаги… Горячая волна окатила его, обожгла, и он, испытывая одновременно боль, смятение и невыразимую радость, двинулся сквозь этот невидимый обжигающий поток, неотрывно глядя в лицо Боголюбской. Пришла, пришла! — ликовало все его существо, переполненное любовью, нежностью к этой женщине; и он готов был пасть перед ней на колени и просить прощения, не зная за что, готов был ей все простить — только бы она вот так стояла и смотрела на него, всегда была рядом… Ядринцев сумел, однако, сдержать себя, сохранить внешнее спокойствие. Друзья бросились к нему, смеясь и что-то наперебой говоря, а он, видя их, видел и то, что Боголюбская осталась неподвижной, словно тем самым подчеркивая, что их встреча не должна иметь ничего общего с этой суетностью, с этой, быть может, и не напускной, вполне искренней, но и в то же время несколько искусственной, нарочитой веселостью. Он взглядом ответил: да, да, вы правы. А сам уже обнимал поочередно молодых, крепкоплечих друзей своих, Корчуганова, Сущинского…