Феофил, бросив все свои немалые дела, тут же примчался в богатый Марфин терем в Людином конце на Софийской же стороне, благо это находилось совсем рядом с детинцем, с его собственным архиепископским дворцом. Его маленькая крытая кибитка с зашторенными окнами провезла его с владычного двора по улице Епископской через Спасские ворота по Новому мосту мимо дворов Тучи и Овина прямо к Марфиным хоромам. На улице расцветал май, и его запахи пьянили даже престарелый, закалённый постами и воздержаниями организм владыки. Знал он свой маленький грех — тайную симпатию к Марфе, но и знал также, что замолит его, ибо Господь милосерден к маленьким человеческим слабостям.

Марфа не стала скрывать от владыки своих чёрных мыслей, того, что надумала за месяц затворничества.

— Я буду мстить Иоанну до последнего дыхания за моих детей. Мне терять больше нечего.

— Как же нечего? — проникновенно глядя на похудевшую свою духовную дщерь, ласковым голосом возразил Феофил. — У тебя богатство несметное, у тебя есть внук-наследник, ниточка от твоего Фёдора, продолжение его. Неужто ты захочешь и его опасности подвергать?

— Он дитя, его Иоанн не посмеет тронуть, постыдится с малым воевать. Если отстоим свою вольность, может быть, и с помощью Казимира, свободным человеком, хозяином мой Василёк останется. А коли повесит государь Московский ярмо на вольный Новгород, коли сделает нас своими холопами, так и внучек мой будет холопом жить, если пожелает. Как все. А мне терять нечего. Неужто я бояться и прятаться буду, когда сыновья мои за вольность земли родной погибли? Нет, мне обратного пути нет.

Архиепископ Феофил наслаждался видом похудевшего взволнованного Марфиного лица с яркими зелёными глазами, которые делали неприметными выступившие морщинки. Владыка полностью разделял её порыв к свободе, и сам вовсе не хотел терять ту полную и неограниченную власть, которую имел в обширных новгородских просторах и в которой всё более укреплялся. Но его врождённая и приобретённая на длинном пастырском пути осторожность и выдержанность не позволяли ему столь открыто говорить о своих чувствах и замыслах. Он, конечно же, полностью доверял Марфе, но она была слишком открытой и несдержанной, могла проговориться не только про себя, но и про других при ком-либо постороннем, накликать беду на всех. Кроме того, знал владыка, что и у дверей есть уши, а в городе у великого князя полно соглядатаев, сторонников и просто доброхотов, которые всегда готовы услужить сильнейшему. Именно потому предпочитал действовать Феофил неслышно и невидимо, через особо доверенных своих помощников, не оставляя следов и записей. На людях же выступал миротворцем и даже среди единомышленников, какой представлялась ему Марфа, сердца своего не открывал. Оттого малость охолодил её: