— Надеюсь, откушаешь со мной? — сказала, ласково отпуская докладчика, Екатерина.

Панин вышел в приёмную. Лицо его было красно, взволнованно; движения угловаты и рассеянны. «Вот, — думал он, отираясь и окидывая привычным, рассеянным взором переполненную придворными приёмную, — задала баню, упарила!..»

— Ну, ну? Что прожект? Как принят? — спросили его, подходя, гетман и Дашкова.

— Не успел доложить…

— О чём же было трактовано?

— О чём не трактовано? — произнёс, подняв и благоговейно закрыв глаза, Панин. — Не я ли предрекал?.. Ума и всех даров палата. И тут, и здесь, и там, настоящее, прошлое и будущее… на сажень насквозь под землёй всё видит. О сенате, представьте, — список-то городов…

Дверь в кабинет опять быстро растворилась. Вышла и тремя равными, на три стороны, милостивыми поклонами всем поклонилась Екатерина.

— Напоминаниями прошлого мы отнюдь не хотим отдалять спокойствия настоящего! — несколько напыщенно сказала она, обаятельно-ласковым взором обводя присутствовавших. — Да будет всё горестное и раздражающее забыто. Мы сейчас шлём приглашение к графу Алексею Петровичу Бестужеву — возвратиться и украсить наш престол своим опытом и гением.

Сказав это, Екатерина в сопровождении Григория Орлова, Дашковой, гетмана и Панина, среди склонявшихся лент, звёзд и напудренных голов, прошла в столовую.

«Шведский прожект» Панина, как хорошо поняли в это мгновение все присутствовавшие, был теперь отсрочен, если не отменён окончательно навсегда.

XXV ДОНСКОЙ ОРДИНАРЕЦ

XXV

ДОНСКОЙ ОРДИНАРЕЦ

Дворский мир волновался и не утихал. Толки об одном, нынче всех увлекавшем событии завтра сменялись толками о другом, столь же нежданном и выходящим из общей колеи. Новую государыню, под шумок, осаждали просьбами о чинах, деревнях, орденах и других наградах новые, а ещё более старые друзья.

Последние сторонники и защитники бывшего императора, как овцы, прыгающие по дороге через соломинку, один вслед за другим, передались Екатерине. Сам Пётр Фёдорович, как о нём выразился его друг Фридрих, допустил себя свергнуть с престола, «подобно ребёнку, которого отсылают спать».

— Вы, граф, настаивали против меня сражаться? — спросила императрица Миниха, когда старый друг её мужа ей представился, после своего неожиданного плена в Ораниенбауме.

— Так, всемилостивейшая, — ответил с спокойным достоинством, склоняясь, старый фельдмаршал Анны и Елисаветы. — Я хотел жизнью пожертвовать за монарха, возвратившего мне свободу и жизнь… Теперь мой долг сражаться, божественная… за вас!

— Ну, Богдан Крестьяныч, мне до божества далеко, — произнесла, улыбнувшись, Екатерина, — а ценя ваш гений и службу бывшим государям, объявляю: отныне дверь моего кабинета всегда с часа, когда я отдыхаю от работ, отворена для вас…