— Елисавета и отрёкшийся император, её племянник, копили деньги, — продолжала с улыбкой Екатерина, в то время как её крепкая, с крутым подъёмом нога, высунувшись в синей туфле из-под серого атласного молдавана, нетерпеливо и судорожно шевелилась на ковре. — Они, ты знаешь, держали казну при себе, считая сбережённые деньги своими. А я вам, господа, скажу иначе, на правду немного слов: всё моё и я сама — принадлежим государству… Между выгодами моими и моей страны не должно быть разницы…

— Великие слова, государыня, изволили поведать! — произнёс, ещё ниже склонясь и невольно следя за ногой в синей туфле, Панин. — Золотом на скрижалях записать их в поучение веков…

Екатерина снова села и понюхала табаку.

— Ну, какие дела теперь у тебя, господин докладчик, на очереди? — спросила она, приготовясь слушать.

— Дела секретной комиссии, — опять доставая из-под кресла тяжёлый портфель, сказал Панин, — о принце Иоанне…

— А! Ну, что же? как довезли и поместили Иванушку?

— В Шлиссельбург — благополучно, а по пути в новоназначенное ему место, в Кексгольм, — не совсем.

— Что же случилось?

— На Ладоге, у Кошкина мыса, буря их захватила и разбила трешкот[201]. Насилу спаслись.

— Ах, бедный! Вот уж судьба! Где же они теперь?

— Вчерашний день Силин, из деревни Морья, с полдороги доносил, что они сидят у озера и ждут новых судов из Шлиссельбурга. А сегодня уж из Кексгольмского шлосса эстафету прислал.

— В каком же положении арестант?

— Неспокоен был всю дорогу, грозил, бранился, буйствовал и даже в драку лез. Дважды Силин его вязал, сажал в трюм, а во время бури, как сломало мачту и стало заливать трешкот, — вырвался принц на палубу, стал возмущать матросов: я-де не простой человек — царской крови. Звал себя императором, бесплотным духом, а в виду Морьенского мыса бросился в воду — насилу матросы успели его поймать и вытащить из воды. И теперь пристав доносит, что он неспокоен после дороги: плачет, всех клянёт, призывает святых в помощь, тоскует и просит дозволить ему носить подаренное бывшим государем парадное платье.

— Дозволь, — сказала, подумав, Екатерина.

— Книг тоже просит арестант, о прогулках молит.

— Книг? Разве он грамотен?

— Разумеет.

— Дозволь и книги — что ж! — произнесла, отвернувшись, Екатерина. — Уж очень его теснили.

Панин взглянул на неё. Его поразило, что она, так недавно ещё спокойная и уверенная, будто смешалась и не знала, что говорить.

— А насчёт прогулок на воздухе, вне шлосса?[202] — продолжал Панин. — Инструкции крепости того не разрешают.