Задав очередной вопрос, Риенци ждал ответа, внимательно слушал, важно покачивал головой, снова спрашивал.

Итак, Джаннино появился на свет в одном из парижских монастырей. До девяти лет мальчик воспитывался у своей матери Мари де Крессе в Иль-де-Франсе, возле городка, называемого Нофль-ле-Вье. Что он знает о пребывании своей матери при французском дворе? Сиенец припомнил рассказы своего отца Гуччо Бальони: когда Мари де Крессе разрешилась от бремени, ее взяли ко двору как кормилицу для новорожденного сына королевы Клеменции Венгерской, но мать оставалась там недолго, так как сын королевы скончался через несколько дней, – по слухам, его отравили.

Тут Джаннино улыбнулся. Его молочным братом был не кто иной, как король Франции; он как-то никогда не задумывался над этим, но сейчас вдруг эта мысль показалась ему неправдоподобной, даже смешной, особенно когда он представил себя таким, каким стал, – сорокалетним итальянским купцом, мирно проживавшим в Сиене…

Но почему Риенци задает ему все эти вопросы? Почему большеглазый, светлоглазый трибун, незаконный отпрыск предпоследнего императора, смотрит на него, Джаннино, так внимательно, так задумчиво?

– Значит, это вы и есть, – наконец проговорил Кола ди Риенци, – значит, это вы и есть…

Джаннино не понял, что означали эти слова. Но он совсем обомлел от удивления, когда трибун, такой величественный, вдруг опустился перед ним на одно колено и, низко склонившись, облобызал ему правую ногу.

– Вы – король Франции, – заявил Риенци, – и отныне все должны обращаться с вами как с королем.

На мгновение свет померк в глазах Джаннино.

Когда дом, где вы сидите за обеденным столом, вдруг дает трещину, потому что началось землетрясение, когда корабль, где вы мирно спите в своей каюте, вдруг налетит на риф, трудно понять в первую минуту, что же именно произошло.

Джаннино Бальони сидит в зале Капитолия, а владыка Рима опускается перед ним на колено и уверяет, будто Джаннино король Франции.

– Девять лет назад, в месяце июне, Мари де Крессе скончалась…

– Моя мать скончалась? – крикнул Джаннино.

– Увы, мио грандиссимо синьоре… вернее, скончалась та, кого вы считали вашей матерью. Накануне кончины она исповедовалась…

Впервые Джаннино услышал обращенное к себе это «грандиссимо синьоре», и это поразило его, пожалуй, еще сильнее, чем то, что трибун облобызал ему ногу.

– Итак, чувствуя близость конца, Мари де Крессе призвала к смертному одру монаха-августинца из соседнего монастыря, брата Журдена Испанского, и исповедовалась ему.

А Джаннино тем временем пытался собрать воедино воспоминания детских лет. Увидел комнату в Крессе и свою мать, белокурую красавицу. Она умерла девять лет назад, а он и не знал. И вот теперь оказывается, что она вовсе и не мать ему.