Значит, все-таки догадалась. Я услышал свой крик:

– Да! Да! В том-то и дело!

– В чем? И не ори. Я не глухая.

– Я не хочу быть мальчиком. Я хочу быть девочкой.

Началось со странного звука, придушенного бульканья, оно поднялось из глубины горла и разрешилось смехом. Узкогубый рот растянулся, потом раскрылся; пьяный смех выхлестнул из нее, как рвота, и будто окатил меня – смех, звучавший так, как пахнет рвота.

– Миссис Фергюсон, миссис Фергюсон, вы не поняли. Я очень беспокоюсь. Все время беспокоюсь. Со мной что-то неправильно. Поймите, пожалуйста.

Она продолжала трястись от смеха, и ее качалка тряслась вместе с ней.

Тогда я сказал:

– Вы глупая. Глупая, тупая. – И хотел вырвать у нее ожерелье.

Смех оборвался, словно в нее ударила молния; лицо у нее сделалось, как грозовая туча, яростным. Но заговорила она тихо, шипя по-змеиному:

– Ты сам не знаешь, чего хочешь, мальчик. Я покажу тебе, чего ты хочешь. Смотри на меня. Смотри сюда. Я покажу, чего ты хочешь.

– Не надо. Я ничего не хочу.

– Открой глаза, мальчик.

Где-то в доме плакал младенец.

– Смотри на меня, мальчик. Смотри сюда.

Она хотела, чтобы я смотрел на желтый камень. Она держала его над головой, слегка раскачивая. Казалось, он вобрал в себя весь свет из комнаты, наполнился убийственным сиянием, а все остальное погрузилось в темноту. Качался, вертелся, слепил, слепил.

– Я слышу, плачет ребенок.

– Ты слышишь себя.

– Глупая женщина. Глупая. Глупая.

– Смотри сюда, мальчик.