Эти поцелуи были хуже всего.

Вав дер Веерен смотрел на нас с улыбкой.

— Как вы устроили это? — спросил он меня. — Ван Даален, помнится, говорил мне, что он не расстанется с ними и за целое состояние. За ними ухаживала его недавно умершая жена, и потому эти цветы были ему особенно дорога.

Я этого не знал. Знай я это, я, может быть, не попросил бы эти цветы у него. И это было бы лучше. Но человек не может Знать всего.

— Хотел бы я знать, как вам это удалось, если это не секрет, — продолжал ван дер Веерен.

Я хотел было сказать, что это секрет, но передумал и ответил:

— Нет, это не секрет. Я не глупец, ибо не истратил на эти цветы ни копейки. Ван Дазлен был мне очень обязан. Когда я пожелал иметь эти цветы, он поспешил прислать мне их и, конечно, не принял за них никакой платы.

Мои собеседники сделались серьёзны. Ван дер Веерен, без сомнения, понял, чем мне был обязан ван Даален. Не могу сказать, что думала в эту минуту его дочь.

Ван дер Веерен очнулся первым. Он опять стал весел и напустил на себя беззаботный вид.

— Видишь, Изабелла, — вскричал он, — что значит быть замужем за человеком, который имеет власть. Всё моё богатство было бессильно, а дон Хаим написал строчку — и готово дело. Надеюсь, ты поймёшь, как судьба благоволит к тебе.

— О, вполне, — отвечала она с улыбкой, от которой меня бросило в холод.

Она поставила цветы на прежнее место, как будто они жгли ей пальцы.

Через секунду её обращение со мной стало опять нежным, как всегда в присутствии её отца. Сегодня оно было ещё нежнее, чем когда-либо, как будто она испугалась того, что на минуту сбросила с себя маску.

Были подарки и для меня: драгоценное кольцо от ван дер Веерена и кошелёк для золота, связанный моей женой.

— У меня нет теперь своих денег, — очень мило говорила она, — и тебе придётся довольствоваться моим рукоделием.

Хотел бы я знать, о чём она думала, когда вязала этот кошелёк.

Я поблагодарил её и поцеловал ей руку: недаром я родом из Испании — страны этикета. Поцеловать её в губы я не мог, если б и хотел.

Когда вечером все ушли, я под каким-то предлогом прошёл через комнату, где стояли цветы. Навстречу мне пахнуло холодом. Рядом со столом, на котором стояли эти тропические растения, было настежь открыто окно, в которое врывался холод декабрьского вечера. Неужели его открыли слуги? Но ведь я предупреждал их о растениях. Окно оставалось открытым до моего прихода, не долее, и это было сделано, очевидно, для того, чтобы показать, что всё это устроено умышленно.

К утру цветы ещё не завяли, ибо комнате было всё-таки довольно тепло, но они уже никогда не поправятся от холодной струи, так предательски обдавшей их в течение нескольких часов. Они расцвели под тропиками, и воздух голландской зимы им не под силу!