И он подал мне свои бумаги.

— Польщён вашим присутствием здесь, дон Рамон, — холодно и официально отвечал я. — Не знаю, впрочем, привело ли вас сюда ваше поручение.

Он, видимо, опешил, но, или не поняв как следует мои слова, или только сделав вид, что он их не понимает, продолжал:

— Надеюсь, все ваши сомнения рассеются по прочтении этих писем, одно из которых писано собственной его величества рукой. Может быть, вам будет угодно прочесть их на досуге и без помехи. Я могу только добавить, что условия, в них изложенные, не считаются окончательными и что ваши желания будут приняты во внимание и для удовлетворения их будет сделано всё возможное. Вы страшный враг. Хотя ваше имя и не всегда появлялось, но нам известно, что многими нашими неудачами мы обязаны вам. Принц ведь не воин. Только благодаря вам был отбит Амстердам. Хотя он ещё в наших руках, но он почти без гарнизона, и его падение — только вопрос времени. Я знаю, что герцог получил выговор за то, что довёл вас до возмущения. Но он отозван, и о прошлом теперь лучше не говорить. Позвольте прибавить ещё одно слово. Я буду с вами совершенно откровенен, дон Хаим, ибо я считаю, что в данный момент откровенность — самая лучшая дипломатия. Положение дел в Брюсселе в высшей степени запутанное. Вы знаете, чем был так называемый государственный совет. Теперь стало ещё хуже. Он окончательно дезорганизован. Граф Мансфельдт — на своём месте, но он — только граф Мансфельдт. Армия в Шоувене накануне бунта. Отсюда восстание может распространиться и дальше. Этот поток может задержать только нужный нам человек — испанец, не чуждый этой стране. Рано или поздно такой человек явится. Но чем скорее мы его найдём, тем будет лучше. Я уже довольно сказал вам. Если вам нужны будут дальнейшие объяснения, то пошлите в гостиницу «Льва», где я остановился под именем ювелира из Бордо Франсуа Гаспара.

Он отвесил мне низкий поклон и удалился.

Я вынул письма из шёлкового футляра и некоторое время смотрел на них без удовольствия. По временам мне самому казалось, что когда-нибудь со мной должно случиться нечто подобное.

Бумага была та самая, на которой обыкновенно писал король Филипп. Почерк был, несомненно, его. Мне давно уже не приходилось видеть его. Король Филипп пишет очень много, больше, чем всякий другой монарх в мире. Должно быть, плохо им пришлось в Мадриде, если сам король удостаивает писать человеку, голова которого уже оценена!

Я распечатал королевское послание и стал читать.

Оно гласило следующее:

«Удостоверяем дона Хаима де Хорквера, графа Абенохара, в нашем королевском прощении во всех его проступках и возмущении, содеянных им по день получения настоящего письма, если он согласится на условия, изложенные в прилагаемом при сем письме нашего секретаря дона Матео Веласкеса де Леса.