Так ей пришлось во всем признаться. Полиция отнеслась к произошедшему с сочувствием, но интерес быстро схлынул: случаи домашнего насилия непросто расследовать. Офицер полиции, молодая женщина в штатской одежде такой вопиющей невзрачности, что жетон ей следовало бы повесить на шею, заглянула в палату Мэгги и присела у ее койки. По тому, как она сложила губы, и по взгляду, который медленно перемещался между лежащей Мэгги и прислонившимся к подоконнику мной, можно было сделать вывод, что она много лет подряд занимается этим дважды в неделю и наизусть знает все возможные расклады. Голосом, полным выученной доброты, она сообщила нам, что полиция принимается за тщательнейшее расследование дела и постарается максимально усложнить жизнь этому негодяю. Они заявятся к нему на работу, сообщат во всеуслышание, что будут осматривать его письменный стол и машину, конфискуют одежду, чтобы изучить ее на предмет следов крови, волос или частичек эпителия. Они даже подбросят пару намеков его коллегам, особенно женского пола, чтобы ему не пришлось больше сомневаться: все в курсе его подвигов. Однако, добавила женщина, опустив взгляд, не стоит ожидать слишком хороших результатов, потому что вероятность найти что-то существенное стремится к нулю. Несмотря на имеющееся в реальности весьма недвусмысленное медицинское заключение, однозначно утверждающее, что нанесенные Мэгги травмы на сто процентов являются последствием продолжительного особо жестокого обращения, доказательства того, что травмы нанес именно обвиняемый, в лучшем случае можно было назвать косвенными, и основывались эти доказательства на показаниях с чужих слов. Он вел себя осторожно, что подразумевает, что поступал так и прежде и это сходило ему с рук, а значит, шансы добиться обвинительного приговора ничтожно малы. В реальности дело даже вряд ли дойдет до суда. Тем не менее офицер сдержала свое слово и трижды приходила к Питу на работу без предупреждения, а однажды даже запланировала визит так, что он выпал на обеденный перерыв, когда Пит отсутствовал на рабочем месте. Наконец, когда все линии расследования зашли в тупик, его привели на допрос и для того, чтобы причинить как можно больше неудобств, продержали максимальное разрешенное количество времени в маленькой холодной камере без окна. Разумеется, по совету адвоката и собственного здравого смысла, а возможно, и опыта, позволяющего понять правила этой игры, Пит все отрицал, а затем появилась молодая особа, которая готова была поклясться, что ту ночь, о которой шла речь, он провел с ней. Всю ночь до самого утра. Ее ложь была видна невооруженным взглядом, но у полиции не осталось никаких вариантов, только отпустить подозреваемого на свободу и скрепя сердце снять все обвинения.

Три недели спустя Мэгги выписалась из больницы прямо в мои заботливые руки. В то время я снимал трехкомнатную квартиру в Кенсингтоне, комфортное и просторное жилье на втором этаже дома в районе Коннахт-Вилладж, и поселил Мэгги в свободной комнате, залитой уютным весенним светом и выходящей южными окнами на Гайд-парк. Первые дни и недели восстановления она проводила на диване, укутанная в толстые свитера или старый фланелевый халат. Смотрела сезон за сезоном программы про поиск выгодных покупок, ремонт или кулинарию, избегая мыслей о мире за пределами моей квартиры и стараясь забыть человека, которым была совсем недавно. Иногда, если я достаточно упорствовал, а также благодаря тому, что мои навыки готовки не дотягивали даже до сносных, мне удавалось уговорить ее одеться, и мы выходили поужинать в один из местных ресторанов. Эти вечера, пожалуй, можно было назвать приятными, но я понимал, скольких усилий требовал от нее каждый выход в люди, так что чаще всего мы довольствовались беззастенчиво вредной, но все же куда более удобной опцией и ужинали китайскими или индийскими блюдами, которые заказывали на дом по телефону и съедали в удобной позе прямо на диване.

И вот однажды за просмотром спортивной рубрики вечерних новостей она потянулась ко мне и поцеловала в уголок рта.

– Я почти готова уехать, – сказала она, – если ты не против. Я просто хотела тебя поблагодарить.

Она выглядела лучше, пусть и не на все сто процентов, и я не мог думать ни о чем, кроме тепла ее губ. Что это значило? К чему это могло привести? Я кивнул с напускным спокойствием, которого не ощущал.

– Каков твой план?

– Поеду в Ирландию.

Она сказала, что уже однажды была там много лет назад, совсем ребенком, и я понял по ее улыбке, что в своих фантазиях она снова там.

* * *

Она провела вторую половину марта и первую половину апреля в Западном Корке. В полном одиночестве она объехала полуостров Беара на арендованном автомобиле, останавливаясь переночевать в первом попавшемся гостевом доме, возле которого ее заставала темнота. Она проводила как можно больше времени на улице, познавала суровую природу этой местности, впитывала пейзажи и впечатления. Худшие из шрамов на ее теле зажили, волосы немного отросли, после чего Мэгги решилась на симпатичную, пусть и немного мальчишескую стрижку, которую можно было принять за дань моде, если не знать доподлинно, насколько мало в ее мире значили мода и стиль. Но даже несмотря на то что до полного выздоровления ей было еще далеко, не ехать в это путешествие было невозможно. Она говорила, что до боли мечтает об уединении в окружении гор и моря. И я ее понимаю. Отчасти это было бегство, потому что всем нам время от времени нужен побег от действительности, даже если единственной целью является убедить себя в том, что в нас еще сохранилась хотя бы малая частица необходимой отваги. С другой стороны, она искала то, что утратила и отвергла, то, что помогало ей быть собой. Думаю, после всего пережитого Мэгги просто необходимо было вновь почувствовать себя целой.

– Здесь есть все, что мне надо, – сказала она по телефону. – Даже воздух как-то по-особому дик. Я чувствую, что каждый день набираюсь цвета.

Так она говорила на третий или четвертый вечер. Она покинула Бэнтри и остановилась неподалеку от Гленгарриффа в гостинице под названием «Эклс», притягательно старомодном местечке с разумными ценами, приличной едой и сногсшибательными видами на залив. Она уже успела сходить на прогулку по городку и спустилась к причалу, откуда паром делал короткие вылазки на остров Гарниш. Тюлени цеплялись за камни, как неповоротливые черные моллюски. На пирсе в нескольких шагах друг от друга стояли двое пожилых рыболовов, туристов из Германии или Нидерландов, братьев или по крайней мере родственников, если поразительное сходство между ними и правда существовало и не являлось следствием только того, что оба были одеты в одинаковые шорты по колено и зеленые синтетические ветровки. Не отрывая взгляда от воды, они разговаривали обрывочными фразами в промежутках затишья, когда обе удочки были закинуты. Она сказала, что с радостью осталась бы там на несколько недель и даже больше, потому что там было что посмотреть и столько всего чувствовалось, но Мэгги успокаивала себя тем, что, поскольку она на самом деле путешествует кругами, дорога рано или поздно снова приведет ее в это место, и она, возможно, решится остаться в другой раз, если желание не ослабнет. Однако в ее планы входило исследовать полуостров медленно и против часовой стрелки, придерживаясь ленивой нормы в пятнадцать или двадцать миль в день, совсем ненамного быстрее, чем пешком, чтобы иметь возможность более полно впитать детали пейзажа. Конечно, погода вносила в ее планы свои неприятные коррективы: небо цвета грязи и камня, западный ветер, который распахивал душу настежь и изучал самые потаенные ее уголки. Но дождь – естественное состояние этого мира, мягкий и неумолимый мех, который скрадывал расстояния и повисал на склонах холмов как дым сказочных костров. Познакомиться с этим краем при более благоприятных погодных условиях означало бы увидеть только притворство и фальшь.

Прошла приблизительно неделя с тех пор, как я вновь услышал ее голос, но ее длительное молчание нисколько меня не насторожило. Мэгги всегда была на своей волне, часто уходила в себя и имела сложности с пониманием времени и возможных последствий этого непонимания. Да и сам я был так занят в своем тесном мире искусства, что мне некогда было беспокоиться.

Я тогда вернулся домой с открытия одной галереи в Челси, где из любезности к одному из моих рабочих контактов преодолел свой обычный барьер терпимости и выбрал три или четыре приемлемых картины из непомерного количества шлака, а потом заставил себя осилить полбокала дрянного красного вина и потратил еще примерно полчаса на ни к чему не обязывающие разговоры. Когда зазвонил телефон, я стоял босиком на кухонном полу и намазывал маслом тост.

– Я не вернусь, – объявила она, не удостоив меня и словом приветствия. – Никогда. Я нашла одно место, и оно идеально мне подходит. Это все, о чем я мечтала.

Я присел с чашкой чая и стал слушать. Знал, что лучше не перебивать. В порыве радостного возбуждения она описывала небольшой коттедж в Аллихисе, безумно красивую, отрезанную от остального мира развалину, построенную до Великого голода, в конце восемнадцатого, самое большее в начале девятнадцатого века, а фундамент, скорее всего, был заложен и того раньше. Коттедж располагался на отдельном холме, на пяти-шести акрах земли, имел спуск к океану и доступ к неровной береговой полосе, и красота там царила такая, какую иные пейзажисты ищут всю жизнь и не могут найти. И продается за бесценок, практически даром.