Требовалось поравняться с ней не на выходе из школы, а у дверей ее дома, чтобы она была одна, без подружек. По четвергам у нее на последнем уроке была гимнастика, и домой она шла в четыре. Много дней я сочинял приличествующий зачин. Надо начать с остроумной фразы наподобие: «Не пугайтесь, я не грабитель», она улыбнется, и я скажу, что со мною происходит странная вещь, что я такого не чувствовал никогда и, может быть, она сумеет помочь мне…

«Что же это с ним? — задумается она. — Мы ведь почти незнакомы. Вероятно, ему нравится какая-то из моих подруг, однако он не находит в себе смелость…»

А потом, аналогично Роксане, она все поймет. Нет, нет, любовь любимая моя, я никогда тебя не любил. Вот-вот, это замечательный прием. Я скажу ей, что никогда не любил ее и что хочу попросить прощения за то, что уделил ей недостаточно внимания. Она расшифрует иронию (разве она не прециозница?) и, может быть, склонится надо мной и скажет, ну не знаю что, «дурачок», но с незнакомой дотоле нежностью. Покраснев, она дотронется пальцами до моей щеки. Короче, начало будет шедевром остроумия и утонченности; она не устоит, думал я, ибо, любя ее, не допускал, чтобы у нее могли быть иные, отличные от моих, вкусы. Обманываясь, как все влюбленные, я думал, что души у нас одинаковые, и полагал, что она будет поступать в точности, как поступил бы я. Тысячи лет существует сие заблуждение. Иначе не было бы литературы.

Наметив день и час, создав все условия для счастливого использования Оказии, без десяти четыре я выдвинулся на позицию перед подъездом ее дома. Без пяти четыре я подумал, что перед подъездом ходит очень уж много людей и что лучше подождать в подъезде, у первого марша лестницы.

Через несколько веков, протекших в промежутке между без пяти четырьмя и пятью минутами пятого, я услышал, как она входит в подъезд. Она пела. Она пела песню о долине, я и сейчас в состоянии воспроизвести мотив, но слова — не могу. В те годы песни были очень идиотскими, не то что песни моего детства. Это был период глупых песен глупого послевоенного времени. В моде были «Эулалия Торричелли из Форли», «Пожарники Виджу», «Ах яблоки, ах яблоки», «Гасконские кадеты», самое большее — сопливые признания в любви вроде «Лети, небесная попевка» или «Дремать в твоих объятиях, дремать». Я их ненавидел. Двоюродный Нуччьо хотя бы выплясывал американские ритмы. Предположение, что Лиле могут нравиться такие вот ужасные песни, на миг меня заморозило (Лиле следовало быть безупречной, как Роксана), но не знаю, так ли уж я сильно отвлекся на это в описываемой ситуации. Мне было не до того, я весь напрягся перед ее появлением и за те десять секунд пережил тревогу, которая, казалось, не кончится никогда.