— Давайте дальше.

— В третьей серии экспериментов я вложил в вас стихи.

— Зачем?

— Чтобы добиться равновесия. Сгладить проявления крайностей. Я мог поставить заглушку на вашу агрессивность, мог запрограммировать вас так чтобы вы были добрыми и внимательными к другим, но кроме этого мне хотелось дать вам способность нравственного суждения. Чтобы вы могли ориентироваться в ситуациях, которые я не способен был предвидеть. Я полагал, что если заложу в вас произведения великих поэтов, вы сумеете лучше оценивать последствия собственных поступков.

— И во всех вы запрограммировали разных поэтов?

— Да. Думал, так вам будет лучше. Где-то ходят Шелли, Китс, Йейтс… Или ходили. Интересно было бы узнать, что с ними сталось.

— Была еще Эмили Дикинсон, — сказал Саймон.

— Да, была.

— У меня… — начал Саймон.

— Что у тебя, сынок?

— Вы мне не отец.

— Извини. Это просто фигура речи. Так ты о чем?

— Мне часто кажется, что я чего-то лишен. Чего-то… ну не знаю… Вовлеченности… Жизненности. Или, как выражается Катарина, «строта».

— Продолжай.

— Живым людям, по-моему, это дается само собой. Проливается на них, как дождь, а я под этим дождем хожу будто в скафандре. Я все прекрасно вижу, но как бы взглядом постороннего.

— Любопытно.

— Если честно, я ожидал от вас большего.

— Все дело в стихах, ведь так? Поэтические заклинания и хвалы бередят твои микросхемы. Твои синапсы, должно быть, этого не выдерживают.

Снова подкатило оцепенение… Нет, ощущение было новым — скорее едва уловимое, сонное возбуждение.

Саймон сказал: