– Непохоже, чтобы это делали ночью, – заметил Кочкин.

– У меня возникли такие же сомнения, поэтому я утверждаю, что это делает кто-то свой.

– И кто это может быть, как вы думаете?

– Да кто угодно, например пономарь. Он единственный, у кого находится ключ, а может быть, кто-то из прихожан, ведь храм открыт днем для свободного посещения.

– Но для того чтобы все сделать, нужно время, вдруг в этот момент кто-то войдет…

– Да, да, – закивал фон Шпинне, – это определенный риск, и пока непонятно ради чего.

Обед подходил к концу: уже был выпит тягучий вишневый кисель, съедены щекастые, с рисовой начинкой расстегаи, ослаблены брючные ремни, сказано традиционное: «Ух, и наелся же я сегодня!»

Публика, в основе своей средней руки купечество, не спеша покидала трактир. Повара на кухне, получившие минутку отдыха перед неизбежно наступающим ужином, присели на лавки и вытянули вперед свои свинцом налитые ноги. «Эх, жизнь наша тяжкая!» Половые, сменив белые льняные рубахи на серые бязевые, приступили к уборке, а Фома Фомич и Кочкин все еще сидели за столом, обсуждая случившееся и вырабатывая план дальнейших действий.

Глава 20 Пантелеевская больница

Глава 20

Пантелеевская больница

Кочкин вошел в кабинет начальника сыскной, держа в руках какую-то бумагу.

– Что это там у тебя? – спросил Фома Фомич.

– А вот взгляните! – Он положил бумагу перед фон Шпинне. Тот пробежал ее глазами и громко рассмеялся.

– Занятный документ!

– Да уж, – кивнул Меркурий.

Это был перечень мест, где за последние восемь месяцев побывал старик Мясников. Бумага начиналась так: «Действительный список действительных мест, посещенных мещанином Мясниковым Осипом Даниловичем…» Далее шли даты и краткая биография мещанина Мясникова-старшего. Потом, собственно, перечень. Но самое смешное заключалось в том, что список состоял всего лишь из одного пункта, в котором было написано: «Пантелеевская больница – с 21 февраля по 11 марта».

– Он получил вознаграждение? – спросил все еще улыбающийся начальник сыскной.

– А как же, только что, один рубль семьдесят три копейки серебром! – ответил Кочкин.

– Ну, что же, мы свое слово держим. Теперь о деле. – Лицо Фомы Фомича сделалось серьезным. – Все оказалось намного проще, чем мы думали. Вот оно, то место, – он ткнул пальцем в Володин список, – где старика Мясникова загипнотизировали. Я в этом более чем уверен! Сделаем так, – он достал часы, посмотрел и снова спрятал. – Я сейчас же еду в Пантелеевскую больницу…

– Мне с вами? – спросил его Кочкин.

– Нет, Меркуша, давай разделимся и убьем двух зайцев. Я в больницу, а ты к Щербатову. Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Помнишь! Ну, а раз так, то что сидеть, за дело!

* * *

Пантелеевская больница находилась в самом конце Татаяра, на краю далеко простирающихся холмистых пустошей – ничейной земли. Двухэтажное приземистое здание было некогда выстроено купцом Пантелеевым, и первоначально здесь размещалось реальное училище, которое, просуществовав всего несколько лет, по неизвестным нам причинам закрылось. А здание городские власти передали врачебной управе под лечебницу для душевнобольных, которой ранее в Татаяре, стыдно признаться, не было.

Психиатрическая лечебница, как всякое заведение подобного рода, со всех сторон была обнесена высоким забором, который местами покосился. В некоторых местах зияли дыры, а местами забора не было совсем. Однако это не мешало больничному сторожу стоять у ворот и никого не пропускать во двор.

– Сегодня неприемный день! – кричал он всегда, и зимой и летом, осипшим голосом тем, кто пытался войти в ворота, а если строгий окрик не действовал, сторож замахивался палкой.

С ним-то и столкнулся Фома Фомич, приехавший в психиатрическую лечебницу побеседовать со смотрителем.

– Не пущу! – завидя подходящего к воротам фон Шпинне, заявил сторож и, подперев бока руками, стал в проходе. – У меня никто не пройдет!

– Почему? – жизнерадостно улыбаясь, спросил его Фома Фомич и снял с головы канотье. – Фу, жара-то сегодня какая! А ведь еще и лето не началось…

– Зря лыбишься, все равно не пущу! – сурово ответил старик и нахмурил брови.

– Почему? – повторил свой вопрос начальник сыскной.

– Почему, почему, день сегодня неприемный, вот почему! Так что давай, дядя, заворачивай оглобли и шуруй отседова! А то гляди, у меня палка. – Сторож угрожающе выпучил глаза и любовно погладил прислоненный к ноге суковатый дрын. – Я тут одного как огрел по спине, тоже в неприемный день в ворота перся, вот как ты, так он чуть богу душу не отдал!

– За такие дела можно угодить и на каторгу, – сказал фон Шпинне, понимая, что врет дед и не краснеет.

– А я при исполнении, мне дозволяется!

Эту бдительность сторожа можно было назвать похвальной, даже в некотором смысле заслуживающей награды, если бы не одно вопиющее обстоятельство.

– А как же там? – фон Шпинне указал на каких-то людей, беспрепятственно пролезающих в заборный пролом, находящийся всего лишь в десяти саженях от ворот.

– Это не мое дело! – отмахнулся сторож.

– Мой вопрос, наверное, удивит вас, но не сочтите за труд, ответьте мне на него. – Фон Шпинне был предельно вежлив. – А в чем, собственно, заключается или, вернее сказать, состоит ваше дело?

– Чтобы здесь, – сторож указал на ворота и топнул ногой по пыльной дороге, – вот в этом самом месте никто не проходил, когда день неприемный!

– Так в других местах проходят, а день сегодня, насколько я понимаю, неприемный.

– Ну, это уже извини-подвинься! Пусть проходят, это не мое дело. Мое дело, ежели знать хотите, чтобы скрозь ворота не проходили. Меня начальство здесь поставило и наказало: «Смотри, Тимофеич, за воротами и никого не пускай, когда день неприемный!» – Сторож яростно вонзил свой посох в землю и шаркнул ногой, отчего в сторону Фомы Фомича полетели маленькие камешки. – А там, – махнул рукой в сторону пролома, – чего там, пускай ходют. Я их кинусь ловить, а они всей гурьбой в ворота, а день неприемный, а начальство мне по шапке…

Сообразив, что сторож может и настроен говорить долго, фон Шпинне прервал его вопросом:

– А скажи-ка мне, любезный, как мне вашего смотрителя повидать?

– А вот кто ты такой будешь? – Сторож сумасшедшего дома, похоже, был живым воплощением того случая, когда простота бывает хуже воровства.

– Начальник сыскной полиции.

– Ух ты! – вырвалось у сторожа, он будто бы только и рассмотрел визитера. – Волчья порода. Тебе, небось, не попадайся?

– Верно, – кивнул фон Шпинне. – Не попадайся!

– А звание-то у тебя какое? – продолжил допытываться сторож.

– Полковник.

– Полковник? – Неизвестно почему, но именно звание Фомы Фомича произвело на сторожа отрезвляющее действие. Он вытянулся в струну, руки по швам, палку на плечо и громко прокричал: – Виноват, ваше высокоблагородие, не извольте гневаться!

– Да что ты, какой гнев, – широко улыбнулся фон Шпинне и дружески хлопнул сторожа по плечу, отчего тот не смог устоять и свалился на бок. – Так что, смотритель здесь?

– Здесь, ваше высокоблагородие, – приподняв опростоволосившуюся голову, ответил сторож.

Смотритель заведения майор Шпиц – маленький черноволосый человек с крючковатым носом и тоненькими, словно нарисованными усиками – выбежал, бодро ступая кривыми ногами, навстречу Фоме Фомичу.

– Рад, весьма рад! – заговорил он густым, явно по ошибке ему даденным голосом. – Прошу в мой кабинет!

Вошли в комнату, которую даже при большом фантазийном воображении нельзя было назвать кабинетом, скорее это была кладовая.

– А что делать! – воскликнул майор, обратив внимание на то, как его гость осматривается. – К сожалению, воруют, ну да что я вам об этом говорю. Вот и приходится… конечно, определенные неудобства, но зато все в сохранности, что, скажу вам честно, много важнее неудобств.

Они сели. Шпиц, как гостеприимный хозяин, предложил чаю. Фома Фомич вежливо отказался, про себя рассудив, что сумасшедший дом не то место, где следует распивать чаи, и сразу же перешел к делу:

– Меня вот что привело к вам…

– Да, да?

– Некто Мясников Осип Данилович в феврале месяце находился у вас на излечении…

– А год, год какой?

– Этот, господин майор, этот! Так вот, Мясников находился у вас на излечении, ну, по крайней мере, так говорят его родственники. Я хотел бы узнать подробности его пребывания здесь.

– К сожалению, – смотритель наморщил свой чистенький, без возрастных помарок лобик, – я вам помочь вряд ли смогу, потому что больные – это не моя компетенция, это компетенция нашего доктора. – Судя по тому, как майор выговаривал слово «компетенция», он выучил его совсем недавно и оно ему очень нравилось.

– И как же быть?

– Да очень просто, вы здесь посидите, а я схожу и пришлю к вам доктора Закиса.

– А вас это не затруднит?

– Да что вы, сочту за честь! И еще… – Он нагнулся к фон Шпинне, и тот почувствовал сладковатый корично-ванильный запах, исходящий от усов майора, тех самых тоненьких, которые, если честно, и усами-то называть было совестно. – У меня к вам просьба, вы уж здесь посматривайте…

– Непременно! – сказал начальник сыскной, а про себя подумал: «Ну, вот я уже и сторож!»

Майор ушел, дверь за ним захлопнулась, и еще какое-то время было слышно цоканье подковок на его сапогах.

В отличие от смотрителя, доктор пришел бесшумно. Фома Фомич взглянул на его ноги – войлочные туфли.