– Продолжайте, продолжайте!

– У Савотеева с собой была небольшая иконка. Нашими правилами не разрешается, но для него было сделано исключение…

– Икона святого Пантелеймона?

– Да, – нехотя ответил доктор.

– Это исключение было сделано для Савотеева или для вас, чтобы вы имели возможность писать свою научную работу?

– Ну, не буду юлить, и для меня тоже.

– Я ничего не смыслю в психиатрии, доктор, и потому хочу спросить, а тем самым не провоцировали ли вы Савотеева на приступы, на обострение его болезни?

– Провоцировали, но это делалось исключительно в лечебных целях!

– Мы отвлеклись, и что же эта икона?

– В то утро, когда я обнаружил под подушкой Савотеева ложку и он заявил, что это подарок святого Пантелеймона, я высказал сомнения по этому поводу. Тогда он показал мне иконку…

– И что же?

– Вы не поверите, но у изображенного на иконе святого в руке не было ложки!

– Может, Савотеев просто соскоблил краску?

– Нет, это было бы заметно, никаких повреждений изображения я не обнаружил. Это было похоже на то, как если бы художник просто забыл ее нарисовать.

– А вам не приходило в голову, что кто-то просто-напросто мог подменить иконки?

– Нет, – категорически заявил доктор. – Кому это нужно, сами подумайте. Кто будет приходить и менять иконки?

– Ну, этого просто не может быть! – воскликнул фон Шпинне.

Закис посмотрел на Фому Фомича, отвел глаза в сторону и, глядя куда-то за стеллажи, сказал:

– Вот, опять вы сомневаетесь в моей нормальности…

Фома Фомич ничего не ответил на эту реплику, несколько секунд молчал, а потом сказал:

– И все же я думаю, у всего этого есть какое-то логическое объяснение. Скажите, пожалуйста, куда делась эта ложка, которую вы обнаружили под подушкой Савотеева?

– Я забрал ее и спрятал, у нас не положено…

– Вы можете мне ее показать?

– Конечно, она в моем письменном столе, в запирающемся ящике. – Доктор стремительно, без предупреждения вскочил со стула и умчался. Это было тем более неожиданно для Фомы Фомича, у него уже успело сложиться предварительное мнение о Закисе, где не было места никакой быстроте, напротив, доктор представлялся начальнику сыскной достаточно пассивным и вялым. А тут такая стремительность. «Да, человеческая внешность обманчива!» – мысленно согласился с народной мудростью фон Шпинне.

Закис вернулся скоро. Тяжело дыша, он не сел – шлепнулся на стул и, протягивая Фоме Фомичу ложку, выдохнул:

– Вот!

Начальник сыскной взял ее в руки. Она, вне всяких сомнений, была необычной и формой своей даже не напоминала ложку мастера Усова. Эту ложку можно было назвать чайной, если бы не длинная витая ручка с маленьким крестиком на конце. Фома Фомич попробовал ее на изгиб, ложка легко, с похрустыванием подалась.

– Олово, – авторитетно сказал начальник сыскной. – Вы не будете возражать, если я эту ложку возьму с собой?

– Нет, конечно нет. Если она вам нужна, забирайте!

– А иконка, на которой пропало изображение, ее можно увидеть?

– К сожалению, нет, Савотеев забрал тот образок с собой, да мы и не возражали, мы даже предположить не могли, что этим заинтересуется полиция.

Фон Шпинне задал еще несколько малозначимых вопросов и попросил доктора показать двух других соседей Мясникова по палате. Колоянов и Золотарев оказались древними стариками и находились в ужасном психическом состоянии. Если Колоянов тихо сидел на своей кровати и с безучастным видом пускал изо рта слюну, которая стекала по его подбородку и капала на пол, то Золотарев был заперт в специальной «мягкой комнате» из-за периодически возникающих у него приступов буйства.

Начальник сыскной подошел к Колоянову и что-то спросил, тот никак не отреагировал, Фома Фомич тронул его за плечо.

– Осторожно, а то он в вас плюнет! – предупредил доктор.

Фоме Фомичу стало неприятно после этих слов, и он отступил.

На Золотарева фон Шпинне смотрел через зарешеченное маленькое оконце в двери «мягкой комнаты» лишь мгновение, но и этого было достаточно, чтобы больной начал буйствовать, ударяясь головой в войлочные стены. Какие уж тут разговоры?

– Одного понять не могу… – повернулся начальник сыскной к врачу, – как вы его держали в общей палате?

– Это последнее время с ним такое происходит, а раньше он был тихим, – ответил старший ординатор.

Покидая это пристанище скорби и печали, Фома Фомич обещался через несколько дней вернуться. Многое еще в этом доме было для него непонятным, но одно он знал наверняка – Савотеев, вот кто ему нужен.

Он выписал из клеенчатой тетради доктора нужный адрес и попрощался.

– Уже уходите? – сокрушался смотритель. – Ну, будет время, забегайте!

– Да забегу, уж будьте спокойны! – приложив руку к канотье, ответил ему начальник сыскной.

Проходя мимо неусыпного больничного сторожа, фон Шпинне подмигнул ему. Тот взял под караул.

«У меня никто не пройдет, потому что день сегодня неприемный!» – эхом отозвалось в голове начальника сыскной.

Глава 22 Коллежский асессор Щербатов

Глава 22

Коллежский асессор Щербатов

Пока начальник сыскной делал визит в сумасшедший дом, чиновник особых поручений Кочкин тоже не сидел без дела. Он, как и Фома Фомич, оказался на окраине Татаяра, правда, совсем в другой стороне, где днем и ночью коптили небо трубы метизного завода. Именно там, на узкой и кривобокой улице, в деревянном доме за номером семнадцать, проживал коллежский асессор Щербатов, ныне находящийся в отставке. Его, Щербатова, рекомендовали Фоме Фомичу люди сведущие как историка, краеведа и знатока губернской геральдики.

А дело было вот в чем. Когда после приезда Кочкина из Костров в деле о нападении на губернатора появилась новая фамилия – Дубов, внимание Фомы Фомича привлекла серебряная ложка, с которой незнакомец напал на графа Можайского и которую бросил на месте происшествия. Вернее, даже не сама ложка, а имевшееся на ней клеймо – дубовый лист, пробитый стрелою. Начальнику сыскной показалось, что это клеймо может быть как-то связано с фамилией Дубов. Вот Кочкин и отправился к Щербатову, чтобы попытаться разузнать, так ли это.

Хватаясь за хлипкие доски оград и сильно отклоняя туловище назад, чтобы косогор, не дай бог, не увлек его вниз, Меркурий Фролыч направился к дому номер семнадцать.

Особняк, в котором проживал Щербатов, рядом с покосившимися, крестьянской рубки избушками соседей выглядел молодцом. Аккуратный, ухоженный, с мытыми окнами, лакированной входной дверью и до блеска начищенной бронзовой ручкой, этакий оазис порядка и благоденствия в пустыне уныния и запустения. Дом внушал уважение к хозяину.

С ладонями, саднящими от десятков впившихся в них мелких заноз, Кочкин добрался до жилища коллежского асессора. Перевел дух, поругал себя за то, что не надел перчаток, и только после этого ударил в дверной молоток. В глубине дома послышался звук шагов, он быстро приближался к двери. По мелодичному постукиванию и частоте можно было предположить, что шаги принадлежат женщине. Дверь открылась, и действительно в проеме показалась покрытая чепцом женская голова. Голубые, опушенные белесыми ресницами глаза смотрели из-под кружевной оборки подозрительно и настороженно.

– Кто фи есть? – строго спросила горничная, выдавая свое инородническое происхождение. Лицо Кочкина, секунду назад еще трагически-страдальческое, вдруг изменилось, оно сделалось улыбчивым и чуть виноватым. Спина изломилась в пояснице и замерла под углом почтительности. Чиновник особых поручений был тонким психологом: мгновения хватило ему на то, чтобы понять, как себя вести.

– Покорнейше просим прощения, – промурлыкал он тихим бархатным голосом, – а не здесь ли, не в этом ли расчудесном дому, проживает коллежский асессор в отставке, господин Щербатов?

– Кто ефо спрашивать? – вопросом на вопрос ответила горничная, никак не реагируя на лесть незнакомца. Кочкин развел руками и, как бы извиняясь, ответил:

– Полиция!

– Полицай? – У горничной вытянулось лицо.

– Так уж случилось, я бы и рад, да не могу ослушаться – служба такая! – сказал Кочкин и сунул горничной в нос свою эмалированную бляху. – Так дома ли?

Горничная, подозрительность в глазах которой сменилась испугом, утвердительно кивнула.

– Марта, кто там?

– Полицай! – бросила та через плечо, не сводя глаз с Кочкина.

– Вот как! – удивленно воскликнул тот же хрипловатый голос. – И что им нужно?

– Нам нужен коллежский асессор Щербатов, – опережая горничную и сохраняя в голосе извинительные нотки, выкрикнул Кочкин.

– Ну что же, Марта, впусти их!

Горничная, широко отворив дверь и отступив в сторону, пригласила Кочкина войти. Быстро заложив дверь на засов, она обогнала Меркурия Фролыча и пошла впереди, указывая дорогу. Проведя узким сумрачным коридорчиком, она ввела Кочкина в светлый двухуровневый кабинет с кленовыми панелями и множеством книжных шкафов и там оставила.

– Ну-с! – прохрипело откуда-то сверху. Кочкин поднял голову. На заваленной книгами антресоли, опираясь обеими руками о перила, стоял небольшого роста совершенно седой старик и с интересом смотрел на незваного гостя. – Щербатов Павел Нилыч, коллежский асессор в отставке, – прокричал он весело, – а вы кто будете?

– Чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции Меркурий Фролыч Кочкин! – бодро отрапортовал гость.

– Чем могу помочь полиции?

Кочкин в самой вежливой форме попросил старика спуститься вниз, объясняя свою просьбу тем, что вещь, которую он с собой принес, слишком мала, чтобы рассмотреть ее с антресоли. Старик согласно кивнул и, причитая, охая и ежеминутно поминая все свои неизлечимые болезни, стал спускаться по деревянной лестнице.