– Здравствуйте, это вы хотели со мной поговорить? – Голос слабый, на голове светлые, с медным отливом волосы, лицо болезненное, угристое, глаза спокойные.

– Да, вас рекомендовали мне как человека сведущего.

Фома Фомич представился.

– Старший ординатор Пантелеевской больницы, – в свою очередь отрекомендовался доктор и сел на свободный стул, как раз напротив фон Шпинне. – Чем могу быть вам полезен?

– Меня интересует ваш бывший пациент – Мясников Осип Данилович, вы его помните?

– Конечно, я его помню, я помню всех своих больных, – ответил доктор и так взглянул на Фому Фомича, словно ожидал за это похвалы со стороны начальника сыскной. Фома Фомич, как мы уже знаем, был не слишком щепетилен в вопросах правды и кривды – если нужно было соврать, он врал, если нужно было незаслуженно хвалить, он хвалил, и никогда по этому поводу не испытывал угрызений совести. Более того, он искренне считал, что в его ремесле только так и должно поступать. Но вот тут у него произошла небольшая странность: он смотрел в спокойные, подернутые дымкой глаза доктора и совсем не находил в себе желания говорить ему добрые слова. Напротив, даже сама мысль о том, что он скажет старшему ординатору что-нибудь одобряющее, была ему противна. С этим новым для себя ощущением фон Шпинне все же нашел силы справиться и сдавленно проговорил:

– Замечательно, редкая удача в наше время – человек с хорошей памятью. Я вот, например, не в силах запомнить даже самого простого. Не голова, а решето!

Доктор улыбнулся, вернее сказать – слегка дернул уголками почти бесцветных губ.

– Что именно вас интересует? Его болезнь?

– Нет, доктор, болезнь Мясникова если и интересует меня, то в самую последнюю очередь.

– Тогда не понимаю, что…

– Мне нужно знать, в какой палате он содержался и кто были его соседи.

– Это трудно по памяти… – Доктор приложил левую руку ко лбу и почесал.

– А если заглянуть в ваши записи, вы ведь ведете записи?

– Ведем, конечно, ведем, – с неохотой ответил Закис.

– Ну, так… – Фома Фомич вскинул брови.

– Вы не будете возражать, если я схожу за ними?

– Какие могут быть возражения.

После ухода доктора Фома Фомич, не зная, чем себя занять, принялся рассматривать «кабинет» майора. Начальник сыскной был в некотором затруднении сразу ответить: из кабинета сделали кладовую или, напротив, в кладовой устроили кабинет… Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи со множеством полок, на которых лежали груды постельного белья, кипы перетянутых шпагатом серых больничных халатов, связки белесых, точно застывшее сало, стеариновых свечей, а также много давно ненужного, но с любовью сохраняемого хлама. Доктор все не возвращался. Фон Шпинне встал, немного прошелся, заглянул на верхние полки: пыль, мышиный помет… попробовал, насколько прочно стоят стеллажи, и снова сел.

Ждать пришлось около получаса. Наконец, вернулся доктор, раскрасневшийся и взъерошенный, он держал в руках клеенчатую тетрадь.

– Еле отыскал, у нас всегда такой беспорядок!

– Кто виноват?

– Что? Ах да, конечно, виноваты мы, я вот тоже… ну, не получается организовать свою работу. Все на бегу, определенного места нет, а отсюда и беспорядок. – Он сел, полистал тетрадь. – Вот, значит, Мясников Осип Данилович, палата номер три. Кроме него в палате в разное время находились на излечении трое больных.

– Назовите мне фамилии этих троих, с которыми Мясников в разное время соседствовал.

– Пожалуйста, Савотеев Всеволод Петрович; кстати, должен вам заметить, очень интересный случай… – Доктор осекся, посмотрев в глаза фон Шпинне. – Понимаю, об этом позже. Кто у нас еще находился в палате номер три? Так, Колоянов Иван Трифонович и Золотарев Иван Капитонович.

– У вас записано, где они проживают?

– Конечно, однако в этом нет нужды. Все они находятся здесь.

– Все?

– Минуточку, я сверюсь. – Доктор полистал замасленные странички. – Прошу прощения, выписан Савотеев, совсем упустил из виду. Зато остальные на месте.

– Так-так… – Фома Фомич задумался. Доктор сидел и ждал, нервно загибая уголок на клеенчатой тетради. – Значит, вы говорите, Колоянов и Золотарев находятся здесь, а…

– Савотеев! – подсказал Закис.

– А Савотеев выписан.

– Да, да, – закивал доктор. – С этими двумя, с Колояновым и Золотаревым, можете встретиться прямо сейчас, если желаете…

– Непременно, но это позже, вначале расскажите мне о том, которого уже выписали, о Савотееве.

Неожиданно, без стука в дверь просунулась черноволосая голова майора. Фон Шпинне поймал себя на мысли, что не слышал звука его подкованных сапог, неужели переобулся?

– Вы еще не закончили? – спросил он деловито.

– Мы можем уйти, если мешаем вам, – сказал Фома Фомич.

– Ни в коем случае, – запротестовал майор. – Я, знаете ли, понимаю вашу службу. Сам, будучи гимназистом, мечтал служить в полиции. Мой кабинет в вашем полном распоряжении! – сказал и убежал. Услышав цоканье подковок, начальник сыскной улыбнулся.

– Итак, Савотеев, – напомнил фон Шпинне.

Глаза доктора при упоминании этого имени оживились, заблестели, а пальцы в долю секунды свернули клеенчатую тетрадь в трубочку.

– Как я уже говорил, этот Савотеев очень интересный случай. Я даже написал научную работу, наблюдая его.

– Вот как, и что же в этом Савотееве, позвольте полюбопытствовать, интересного?

– Необычайно редкое заболевание. Скажу вам больше, описания подобного заболевания я нигде не встречал, поэтому мне самому пришлось описать его и придумать название…

– И как же вы назвали его, это заболевание? Ну-ну, не стоит смущаться.

– Синдром Закиса! – тихо проговорил доктор и тут же скороговоркой добавил: – Но есть еще второе название.

– Второе?

– Да, икономания.

– Икономания? – Фома Фомич заинтересованно посмотрел на старшего ординатора и провел рукой по своему подбородку.

– Да, я могу подробнее, если вы желаете.

– Ну, разумеется, желаю.

– Понимаете, этот Савотеев…

– Сколько ему лет? – перебил доктора начальник сыскной.

– Двадцать пять или что-то около того. Ну, так вот, у него нет видимых психических патологий. Порой мне кажется… – доктор понизил голос и заговорил мистическим шепотом, – порой мне кажется, что он нормален…

– Зачем же вы его здесь держали?

– Как зачем держали, но у него ведь бывали видения!

– Вот, а вы говорите, нормален. А как же тогда быть с видениями?

– Здесь не все просто, – грустно улыбнулся Закис. – Во-первых, видения у Савотеева возникали только в определенных условиях…

– В каких условиях?

– Видения возникали тогда и только тогда, когда Савотеев находился перед иконой. Отсюда второе название, икономания.

– Что же это за видения?

– Ему казалось, что изображение на иконе оживало, более того, начинало говорить и даже сходило с нее. Но самое интересное, пожалуй, это то, что эти видения связаны у него только с одной иконой…

– С какой?

– С иконой святого Пантелеймона!

Глава 21 Икономания

Глава 21

Икономания

– Вы не ошибаетесь, это точно икона святого Пантелеймона? – сохраняя внешнее спокойствие, переспросил фон Шпинне.

– Мне трудно в этом ошибиться, – сказал доктор.

– Почему?

– Святой Пантелеймон считается покровителем нашей больницы, и поэтому у нас здесь есть его образа.

– Вы мне можете объяснить как доктор, почему видения Савотеева связаны именно с этой иконой, а не с другой?

– Вот этого я, увы, не знаю. Может быть, случайно, а может быть, и нет. Могу добавить, что… – Доктор прикусил нижнюю губу, как бы раздумывая – говорить, не говорить, – и наконец решился. – Мне кажется… я так думаю, у него это были не видения.

– Не видения? – Фома Фомич потер свои колени, слегка вспотели ладони. – Что же это было в таком случае?

– Это происходило на самом деле.

– Доктор, вы пугаете меня.

– Неужели полицейского можно чем-то напугать?

– Уверяю вас, можно. Ведь из того, что вы сказали, выходит какая-то дьявольщина!

– Да, я понимаю вас, меня самого можно принять за больного. Всю свою жизнь проработать в сумасшедшем доме, как тут не спятить! Признайтесь, вы ведь так думаете?

– Нет, доктор, – грустно улыбнулся фон Шпинне. – Я так не думаю. Мне ведь, как и вам, приходится работать в непростых условиях. У вас душевнобольные, у меня злодеи всех мастей. Но ведь я не стал преступником, почему вы должны быть сумасшедшим?

– Я должен рассказать вам один довольно примечательный случай…

– Этот случай связан с Савотеевым?

– Да, с ним. Как-то утром во время обхода я обнаружил у него под подушкой ложку. Нет, нет, не торопитесь со скепсисом, это была не простая ложка, а очень и очень странная…

– И в чем же заключалась странность? – стараясь придать своему голосу как можно большую беспечность, спросил Фома Фомич. Про себя он уже решил, что странность будет заключаться в остроте ложки, но ошибся.

– Вы спрашиваете, в чем странность? В форме ложки. Она была разительно не похожа на другие и в то же время казалась довольно знакомой, хоть я и не мог понять почему. Но стоило мне только спросить у Савотеева, откуда у него эта ложка, все сразу же или почти сразу разъяснилось.

– Что он вам ответил?

– Сказал, что эту ложку ему подарили!

– Кто? – в голосе фон Шпинне звучали нотки нетерпения.

– Вы никогда не догадаетесь. Он сказал, что эту ложку ему подарил… святой Пантелеймон!

– Святой Пантелеймон? И вы поверили в это? – воскликнул Фома Фомич.

– Нет, конечно. Сначала не поверил, но вот позже… в то утро я обнаружил еще одну странность, которая заставила меня задуматься и посмотреть на эту историю по-другому…