Мы не знаем доподлинно, был месье Пьер французом или нет, да это и неважно, важно другое. Мы точно знаем, кем он не был. Месье Пьер не был героем. Почувствовав, что часовой механизм терпения гостей отсчитывает последние секунды и через несколько тик-так раздастся чудовищной силы взрыв, который разметет в клочья и его самого, и с таким трудом выстроенный магазин, месье Пьер капитулировал, со вздохом ответив:

– Духи купила Сладкая женщина.

Глава 28 «Сладкая женщина»

Глава 28

«Сладкая женщина»

«Сладкая женщина» – так в Татаяре прозвали вдову сахарозаводчика Лесавкина, бывшую инженю московских императорских театров, лет семь тому назад приехавшую с бродячей труппой в Татаяр играть во французских пьесках добрых и доверчивых девушек, да так в Татаяре и оставшуюся. Театральные подмостки, на которых, скажем правду, инженю не блистала, тем не менее помогли этой дешевой актрисе (определение родственников сахарозаводчика) окрутить старика Лесавкина. Однажды Лесавкин посетил представление, сказывали, Мольера. Купец мало понимал в актерской игре, баловство одно, но в полной мере оценил, как и подобает купцу, внешние дары инженю: ширину бедер, величину груди. Был этими дарами очарован и ошеломлен. Сделал несколько дорогих подарков, от которых актриса, забыв приличия, визжала с такой силой, что посадила голос и была лишена возможности выходить на сцену. Но это ей было уже не нужно. В один из вечеров Лесавкин, по-старчески дребезжа, предложил ей обвенчаться.

Так она и стала миллионершей Лесавкиной – «Сладкой женщиной». Чего, если говорить честно, никто не ожидал.

Недолго сахарозаводчик предавался счастью в обжигающих объятиях молодой жены. Спустя пять месяцев после свадьбы, в один из дней середины августа, грибной год был, сразу же после обеда старику вдруг сделалось дурно, пошла горлом кровь, и он вскорости умер. После сахарозаводчика осталось завещание, составленное по всем правилам, комар носу не подточит, где черным по белому было записано, что все свое состояние, все до последней полушки, он оставляет жене.

Оставшиеся при своем родственники миллионера, которых всегда много у богатых покойников, затеяли было процесс, мол, отравила актриска гадостная нашего дорогого дядю и дедушку, грибами отравила. Чувствуя поживу, налетело стряпчих. Были даже двое из столицы. Уверяли, обнадеживали родственников, дельце это им устроить, что из реки напиться. Были этим стряпчим большие деньги плачены, однако процесс не пошел. Проведенное вскрытие показало, что не ел старик Лесавкин в тот день грибов, да и вообще грибы не жаловал, а умер от старости, ведь такое, согласитесь, случается даже с очень богатыми людьми.

К Лесавкиной фон Шпинне решил идти один. Кочкина отправил в сыскную, а сам не спеша пошел вверх по Кутумовской, туда, где в маленьком проулке над клубящимися липовыми кронами возвышалась острая крыша лесавкинского дома, выстроенного, как утверждали знатоки, крепко, но бестолково.

Фома Фомич подошел к дому, оценивающе осмотрел, подивился чудовищному смешению стилей, которые были представлены весьма широко: от раннего традиционализма до псевдоклассицизма. Сколько же может быть комнат в этой архитектурной опаре? Входная дверь была огромной, как ворота в пакгаузе, и снабжена модной по тем временам штучкой – кнопкой электрического звонка.

Увидев латунную, отливающую мутноватым медовым блеском кнопку, фон Шпинне нажал на нее. В глубине дома маленький молоточек застучал по чугунной тарелочке.

Тяжко, со стоном, точно тысячу лет ее никто не открывал, отворилась входная дверь. Подчеркнуто вежливый, хрящеватый старик-дворецкий протяжным, будто завывание ветра в печной трубе, голосом осведомился у посетителя, что ему угодно. Фома Фомич сказал, что ему угодно видеть госпожу Лесавкину.

– Как о вас доложить?

– Полковник фон Шпинне, начальник губернской сыскной полиции, – четко, словно диктовал очень важное письмо, ответил Фома Фомич.

Лесавкина приняла гостя в кабинете. Надо сразу сказать, от тех бесшабашных театральных времен в ней ничего или почти ничего не осталось, вдова сильно изменилась.

Когда фон Шпинне, провожаемый дворецким, вошел в кабинет, вдова сидела за огромным дубовым столом, который был давным-давно куплен еще ее свекром у румынского краснодеревщика, и рылась в бумагах. Рылась в прямом смысле этого слова, запуская голые по локоть руки под кипу наваленных перед ней документов. Она подняла на вошедшего скуластое, ничем не примечательное лицо тридцатипятилетней женщины и как бы в оправдание сказала:

– После смерти мужа все дела на мне, уж извините, не могу подать вам руки.

– Дело у меня к вам пустяшное, госпожа Лесавкина, – без спроса садясь на свободный, стоящий у стола стул, начал фон Шпинне, – поэтому много времени я у вас не украду. Вы ответите мне на один вопрос, и я тотчас же уйду.

– Задавайте. – Она вынула руки из-под бумаг и машинально поправила прическу. Руки вдовы сахарозаводчика удивили начальника сыскной. Они были грубые, почти мужские, с широкими ладонями и короткими толстыми пальцами. Это удивление не скрылось от глаз вдовы.

– Что? – перехватив взгляд начальника сыскной, спросила она и придирчиво осмотрела свои ладони, вертя ими перед глазами. – Что вы, что вы так уставились на мои…

– Вижу, не носите колец, – поняв свою оплошность, решил как-то вывернуться фон Шпинне, быстро сообразив, что руки для вдовы Лесавкиной – больная тема.

– Не ношу, а это разве преступление?

– Нет, это не преступление, однако странно, богатая женщина и без украшений…

– Вы, уважаемый господин… – Она приложила палец ко лбу и чуть приподняла подбородок, силясь вспомнить имя гостя.

– Фон Шпинне, – пришел на помощь Фома Фомич.

– Да, фон Шпинне, – дернула бровями вдова, как бы слегка удивляясь странной фамилии не менее странного визитера, – вы, уважаемый господин фон Шпинне, находитесь в плену предрассудков. В вашей крови растворены первобытные инстинкты, как, впрочем, и в каждом мужчине. Вы уверены в том, что женщина создана для вашей утехи, для удовлетворения ваших низменных потребностей…

– А разве это не так? – надев на лицо маску недоумения, перебил вдову Фома Фомич.

– Конечно, это не так. Женщина – прежде всего личность, во всем равная мужчине, ни в чем ему не уступающая, а в некоторых вещах даже превосходящая его!

– Например?

– Женщина умнее мужчины, чище, сострадательнее, добрее и щедрее. Об этом писал Агриппа Неттесгеймский в своем трактате «О превосходстве женщины», надо сказать – удивительнейший из мужчин. Представьте: Средневековье, невежество, дикость, мракобесие, по всей «культурной» Европе горят костры святой инквизиции. А кого сжигают на этих кострах? По преимуществу на них сжигают женщин! Женщина оклеветана, оплевана, она порабощена мужчиной, она бесправна, не может идти речи даже о том, что женщина – это тоже человек. А он пишет о превосходстве женщины! К сожалению, теперь другие времена…

– Вы сожалеете о мракобесии, дикости и возможности закрепощать женщин?

– Нет! Я сожалею о том, что сейчас нет таких мужчин, как Агриппа! Он наверняка не стал бы смотреть на мои руки как на придатки для драгоценностей. Он бы смотрел на них как на… – Вдова, поджав бледные губы, задумалась. Похоже, поток красноречия, обрушившийся на голову Фомы Фомича в первые минуты, иссяк. – Как на руки равного с ним существа!

Фома Фомич, разумеется, слыхал о феминистках, а вот встречаться с ними ему, увы, не приходилось. Да он, если честно, думал, грешным делом, что уж где-где, а в Татаяре их просто не может быть! И вот тебе, пожалуйста…

– Значит, вы принципиально против любых украшений?

– Украшения – это всего лишь примитивный способ привлечь самца. Это унижает настоящую женщину. Мужчины, если таковые у нас еще остались, должны оценивать женщину по уму, а не по каким-то блестящим побрякушкам.

– Но ведь бывает так, и я думаю, вы не станете со мной спорить, что у женщины нет ума…

– Нет, я стану с вами спорить! – не дав договорить начальнику сыскной, воскликнула вдова. – У женщины всегда есть ум. Просто вы, мужчины, настолько слепы и не способны разглядеть этот ум. Вам легче и проще думать, что женщина глупа. На фоне глупой женщины всякий мужчина, ему так кажется, выглядит мудрецом.

– Значит, вы утверждаете, у всех женщин есть ум?

– Да, я это утверждаю!

– А у мужчин есть ум?

– У мужчин – нет, среди них много дураков!

Фома Фомич понял, спорить с вдовой-феминисткой – дело бесполезное, да и ненужное. Он стал подводить разговор к интересуемому его предмету:

– Но это речь о драгоценностях, а как вы относитесь, скажем, к духам?

– Духи – это самое ужасное изобретение мужчин. Женщина имеет право на свой естественный запах, который в тысячи раз лучше любых, даже самых распрекрасных духов! Им, видите ли, не нравится, как мы пахнем! Это оскорбляет их деликатные носы, и женщины должны выливать на себя ведра всякой ароматической дряни только для того, чтобы им угодить!

Начальник смотрел на Лесавкину и задавался вопросом: «Неужели всему причиной ее некрасивые руки?»

Вслух же он проговорил:

– Скажите, пожалуйста, госпожа Лесавкина, как так получилось: вы ярая противница всего, что, по общему мнению, делает женщину привлекательнее… вы готовы спорить, я понимаю, – остановил фон Шпинне уже подавшуюся вперед для словесного прыжка Лесавкину, – и все же дайте мне возможность закончить свой вопрос. Итак, как получилось, что вы, будучи противницей всего, о чем было сказано выше, какое-то время назад приобрели в парфюмерном магазине «Бирото» флакон очень дорогих французских духов «Импрессио»? Неужели вы не смогли устоять перед пагубной женской привычкой украшать себя?