– Разве полиции вменяется в обязанности интересоваться покупками одиноких женщин?

Одно из двух: или Лесавкина хорошо владела собой, или упоминание о духах ничуть не взволновало ее.

– Да, если эти покупки могут пролить хоть какой-нибудь свет на расследуемое полицией убийство.

– Убийство, помилуйте, но при чем здесь духи? Наверное, вы преувеличиваете…

– Не хотите ли вы сказать, что я еще и шучу? – лицо фон Шпинне окаменело.

– Возможно.

Фома Фомич про себя ухмыльнулся. Он был готов к любому повороту событий, за исключением того, что Лесавкина начнет флиртовать с ним.

– Чтобы вы подтвердили слова владельца магазина «Бирото».

– О том, что я купила духи? Подтверждаю, купила.

– Вы их купили для себя?

– Какое это может иметь значение?

– Очень большое, я бы даже сказал – решающее, – фон Шпинне указал на вдову, – решающее для вас.

Лесавкина задумалась, впрочем ненадолго. Быстро смекнув, что лучше будет все рассказать и побыстрее избавиться от этого неприятного, как шуруп ввинчивающегося в душу господина.

– Я купила их в подарок, – ответила она нехотя. – И вы, конечно же, хотите знать, кому я их подарила?

Фома Фомич молча кивнул.

– И это все, что вам нужно?

Еще один кивок.

– Хорошо, я вам отвечу, хоть мне, право, и неловко. Я подарила их Елене Павловне Можайской.

– Вы водите дружбу с женой губернатора?

– Нет.

– Что же в таком случае заставило вас подарить ей духи?

– Она помогла мне в одном моем деле.

– Догадываюсь в каком. Вы передали ей флакон в собственные руки?

– Нет, я воспользовалась услугами секретаря, господина Клюева.

– Он это может подтвердить?

– Конечно. Да и потом, у меня есть почтовая карточка, подписанная рукой Елены Павловны. – Вдова за все время разговора впервые встала из-за стола и прошла к ореховому секретеру, по массивности которого можно было предположить, что он является родным братом письменного стола и куплен у того же румынского краснодеревщика.

«Сладкая женщина» была небольшого роста, коренастой и чуть раскачивалась во время ходьбы. Глядя на нее, в голову невольно закрадывался вопрос: «Что же такого особенного нашел в ней покойный сахарозаводчик Лесавкин? Чем она смогла покорить старика? Да и та ли это инженю, озорная, срывающая себе голос от радостного крика при виде дорогих подарков?» По документам выходило, что та.

– Вот, я получила ее спустя несколько дней после того, как передала через секретаря подарок. – Лесавкина протянула фон Шпинне открытку со швейцарским видом. На обороте, куда Фома Фомич не преминул заглянуть, было написано:

«Дорогая Марфа Миновна! Подарком, который я нынче получила от вас, вы доставили мне подлинное удовольствие! С уважением, графиня Можайская».

– Марфа Миновна – это я, – пояснила Лесавкина.

– Вы, Марфа Миновна, когда-нибудь видели почерк графини Можайской?

– Нет, не видела.

– Почему же вы решили, что карточка подписана рукой Елены Павловны? В карточке написано о подарке, но это еще не значит, что подарок, упоминаемый там, духи «Импрессио».

– Но у меня нет других доказательств, это все! Кто бы мог подумать, что простой подарок вызовет такой интерес у полиции. Спросите у Клюева.

– Непременно, но боюсь, его ответ, как и открытка, подписанная якобы губернаторшей, не будет являться доказательством. Ведь коробочка с духами была наверняка во что-то завернута, или я не прав?

– Да, я обернула ее в подарочную бумагу.

– Вот видите, в подарочную бумагу, а какого цвета была эта бумага?

– Кажется, красная, – она поискала глазами по кабинету, – где-то оставался клочок. Наверное, выбросила. Нет, нет, я вспомнила, точно красная в беленькую такую полосочку…

– Это скажет и секретарь. Передал графине от вас коробочку, обернутую в красную бумагу. И что это значит?

– Что? – по наивному взгляду Лесавкиной было видно, она действительно не понимает, куда клонит фон Шпинне.

– Это значит, что никто, кроме графини Можайской, не сможет подтвердить факта получения от вас подарка в виде флакона духов «Импрессио». Согласен, она может подтвердить, а может и не подтвердить.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем, чтобы подготовить вас к возможным неприятностям, которые могут произойти.

– Не понимаю вас, какие неприятности, господин… – Она снова забыла имя гостя.

– Фон Шпинне, – подсказал Фома Фомич.

– Какие неприятности, господин фон Шпинне?

– Вас могут обвинить в убийстве.

– Что! – изумленно вскричала Лесавкина. – Я не ослышалась, вы сказали в убийстве?

– Да, я так сказал. И для того, чтобы этого не случилось, вы должны собраться с духом и все-все мне рассказать.

– Помилуйте, что все?

– Кто надоумил вас сделать подарок графине Можайской и почему именно духи «Импрессио»?

– Поверьте мне, – вдова приложила к груди руки, – никто меня не надоумливал, я сама решила преподнести графине подарок. Она молода, красива, к тому же мне говорили, что она просто обожает духи…

– Кто говорил?

– Ну, я не помню…

– Почему «Импрессио»? – без передышки задавал вопросы начальник сыскной.

– Во-первых, они самые дорогие, а во-вторых, меня заверили, что ни у одной дамы в Татаяре еще нет таких духов…

– И кто вас в этом заверил, вы тоже не помните?

– Отчего же, это я хорошо запомнила. Меня в этом заверил месье Пьер, от него же я узнала, что губернаторша обожает духи.

– Итак, посоветовал вам купить духи «Импрессио» месье Пьер?

– Да, он.

– Значит, он знал, что вы покупаете духи для графини Можайской?

– Знал.

– Почему вы решили, что графиня помогла вам?

– Дело мое благополучно разрешилось.

– Понимаю, – кивнул фон Шпинне и поднялся. – Более не буду вас отвлекать, извините за беспокойство. Было очень приятно с вами познакомиться.

Лесавкина молча кивала в ответ. Но уже оказавшись в другой комнате, фон Шпинне раздраженно взмахнул руками и вернулся.

– Совсем забыл вас спросить, уважаемая Марфа Миновна, вы в последнее время ничего не теряли?

– Нет, – ответила вдова.

– Подумайте, может быть, вы теряли перчатки?

– Я летом перчаток не ношу! – резко ответила Лесавкина.

– Я почему спрашиваю, мы нашли перчатки. Женские, ажурные…

– А почему вы решили, что это я их потеряла? – возмущенно бросила вдова.

– Потому, что перчатки пахнут духами «Импрессио», а вы, по словам месье Пьера, который, собственно, и определил этот запах, единственная покупательница этих духов.

– Как я уже сказала, перчаток летом не ношу, а духи даже не распечатывала, но, может быть, перчатки обронила графиня Можайская.

Возвратясь в сыскную, Фома Фомич вызвал к себе Кочкина и рассказал о своей беседе с вдовой сахарозаводчика, а также о том, кто навещал Савотеева, когда он находился на излечении в больнице, а это, кроме матери, была графиня Можайская.

– Получается, наша женщина в черном и есть губернаторша? – спросил Меркурий.

– Мы не можем точно сказать. Единственное, что связывает пассажирку с графиней, это духи «Импрессио»…

– А черное платье? – напомнил Кочкин.

– Нет, – отмахнулся от этого начальник сыскной. – Пока только духи. Да и потом, нужно ведь доказать, что духи, которые купила Лесавкина, попали по назначению и графиня пользовалась ими. Но выяснением этого всего мы займемся позже, а пока нам нужно еще раз съездить на Торфяную.

Глава 29 Пядниковский дом

Глава 29

Пядниковский дом

– Женщина в черном, с большим букетом белых цветов. Такую трудно не заметить, если ты, конечно, не слепой, – сказал Фома Фомич, когда они на следующий день с Кочкиным отыскивали во втором этаже Пядниковского дома каморку квартирной хозяйки.

– Трудно, – поддакнул Меркурий.

– Отчего же в таком случае о ней никто ничего не сказал? Странно, странно.

– Может быть, потому, что ее никто не видел?

Каморка отыскалась в самом конце коридора за фанерной залапанной дверью с безграмотной жестяной табличкой: «Хазяйка». Вместо ручки – согнутый гвоздь. Постучали. Прислушались. В ответ храп. Ударили кулаком, храп только усилился. Тогда Кочкин просто потянул за гвоздь, дверь оказалась незапертой.

Квартира Ниговеловой напоминала возок старьевщика. Чего тут только не было! Но первое, что бросалось в глаза, это огромная железная кровать с коваными спинками. Ее, вне всяких сомнений, изготавливали на заказ, и заказывал кровать какой-нибудь нечаянно разбогатевший мужик, который спустя время разорился. Кровать была продана, прошла многие руки и наконец попала к Ниговеловой. Ремесленники, изготовившие спинки, постарались на славу. Создали небывалой замысловатости узор, где по странной прихоти художника на крученой виноградной лозе рядом с пузатыми винными гроздьями росли еловые шишки. Все было выполнено достаточно натуралистически и по замыслу символизировало единение севера и юга. Единственное, что могло вдохновить на подобное творчество, это неоднократное распитие большого количества дешевых виноградных вин в еловом бору.

После обозрения кровати остальное в квартире Ниговеловой казалось мелким, ничтожным и не заслуживающим внимания. Все эти сундуки и сундучки, этажерки, салфетки, занавесочки, горы несвежей, сваленной в углах одежды, эмалированный таз с мыльной водой, стоящий у самого порога, были всего лишь примитивным дополнением к хозяйкиному ложу.

Сыщики переступили через таз и вошли в комнату.

По сервировке обеденного стола можно было догадаться, что еще недавно хозяйка закусывала.

Кочкин, идя на храп, заглянул за кровать, присвистнул и подозвал фон Шпинне: