«К жизни он предъявлял требования скорее завышенные, нежели заниженные. Жаждал совершенства, как в любви, так и во всем, либо идеал, либо ничего… Одной зимней ночью в Виноградах стояла настоящая стужа, а Франц был лишь в легком пальтишке. Когда Верфель набросился на него с упреками, он объяснил, что даже в холодное время года принимает ледяные ванны… Я жил в одном очень шумном доме на углу Штефансгассе и Георгенштрассе и очень страдал, никогда не зная там тишины. Никто не мог понять меня лучше, чем Франц. Сам он спасался от шума, засовывая в уши вату. Последовав его совету, я и сегодня не могу уснуть без… Он был скуп на слова, говорил кратко и порой резко. Иногда довольствовался красноречивым молчанием… Когда в издательстве Вольфа вышла его первая книжка, он сказал мне: «В магазине Андре было продано одиннадцать экземпляров. Десять из них приобрел я сам. И очень хотел бы знать, кому достался одиннадцатый…» Я его недавно видел, он так похудел и с трудом дышал. У него охрип голос… Не родись он евреем, ему никогда бы не стать Кафкой… Он был одиночка и человек ученый… «Превращение» является самым сильным произведением современной немецкой литературы… Как-то раз, когда я сказала ему, что Диккенс скучен, он прочел мне несколько страниц о первой помолвке Дэвида Копперфилда, преисполненных подлинного веселья. Читал он просто бесподобно… Одно время Франц ударился в атеизм, желая, чтобы я тоже отказался от иудейской веры. Диалектик из него был хоть куда. Дело было в аккурат накануне Пасхи и всенощного бдения, которые я из-за родителей никогда особо не любил. Мне очень хотелось устоять перед всеми его аргументами. Я все же сумел настоять на своем. Много позже он решил вернуться к вере, от которой уговаривал отказаться меня… По натуре он был человек экзальтированный, обладал буйным воображением, но умел держать свои пылкие порывы в узде и преодолевать приступы сентиментальности… Однажды, когда мы отправились к Берте Фанте на сеанс спиритизма, он сказал мне: «Если стол движется, когда его внизу толкают те, кто за ним сидит, никакого чуда в этом нет…» Вы видели в газете изумительный некролог Милены Есенской? В статье говорится, что вот уже несколько лет ждет своего издателя роман «Процесс», вы сами эту книгу читали?.. Он повсюду старался выявлять скрытую простоту вещей… Ни один писатель, с которыми мне приходилось общаться, не производил такого впечатления человека, которому совершенно безразлична материальная сторона его творений… в 1917–1918 годах я жил в Вене. Франц попросил меня подыскать ему комнату в тихой гостинице. После разговора с ним у меня возникло предчувствие, что судьба его брака будет решаться в Будапеште. В Вене он сообщил мне о разрыве с невестой. Был предельно спокоен. Мне даже показалось, что после этого ему стало легче на душе. Пошел со мной в кафе «Центр». Время было позднее, и народу там собралось немного. Ему все пришлось по вкусу… Людей он знал как дано только ясновидящим и пророкам… В последний год я видела Франца на седьмом небе от счастья. Его физическое состояние ухудшалось, что правда, то правда, но еще не настолько, чтобы внушать серьезные опасения. В Берлине с его спутницей они жили поистине идиллической жизнью. Из сына он в известной степени превратился в отца семейства».
Когда она все же сумела вырваться из круговорота этой коллективной дани уважения, изливавшейся на нее бурным потоком, от вежливых улыбок одними губами у нее свело судорогой челюсть, а в голову набились пустые, бессмысленные слова. Задержаться в погребальном зале Оттле удалось лишь самую малость. Побыть с братом наедине ей никто не дал. Свое свидание с вечностью она пропустила. А теперь уже поздно. Четверо мужчин в черном несут ее брата на руках, шагая медленным, размеренным шагом. Над кладбищем носится ветер. Она видит перед собой гроб. Под туфлями скрипит гравий. Весна прошла, и вот теперь, в июне, наступила зима. Франца больше нет. Или это больше нет самого мира, в котором он жил?
Рядом с ней идет Дора. Каждый шаг дается ей с таким трудом, что того и гляди упадет. Теряет равновесие. Или все же рассудок? «Кто не видел Дору, тот не знает, что такое любить», – сказал ей Роберт. Всю неделю, что она живет у них дома, с ее уст срываются только долгие, протяжные всхлипы.
«Слушай, Оттла, как ты умудряешься не плакать?» – без конца переживала за нее сестра Валли. Как тут объяснить, что у нее просто нет слез? Франц унес с собой в могилу все, свою боль, свою тоску. Вместе с ним умерло и его отчаяние.
Чуть впереди идет отец, замкнувшись в своем молчании. Прямой, достойный, погруженный в свои мысли, с отсутствующим взглядом. О чем он сейчас может думать, этот человек, бессменно одерживавший в вечной семейной дуэли никому не нужные победы? Может показаться, что торопится за сыном, стараясь после смерти догнать того, кому мешал жить. Отец, я не хочу тебя потерять, не хочу, чтобы ты погиб, терзаясь угрызениями совести. Прошу тебя, нам и одной беды достаточно.
Мать хоронит сына уже в третий раз. Двое других были еще детьми, маленькими и совсем юными – одному едва исполнилось три, другому пять. Тогда она с маленькими гробиками была одна, и вот теперь судьба решила отнять у нее третьего, забрав обратно подарок, который сама когда-то и преподнесла. Хотя сегодня на кладбище ее провожает целая толпа, в своем материнском горе она все равно одна. Будь их вокруг даже сто тысяч, склонившихся в молитве, после потери сына ее уже никому не утешить.
Во главе траурного шествия, конечно же, вышагивает Макс, ведет за собой остальных, кого ей даже видеть не хочется. Разве может нас ждать что-то еще печальнее в этой жизни? Когда рядом больше нет брата, мир превратился в склеп.
Вот она, его последняя обитель, где они все скажут ему «прощай». Гроб ставят на гравий. В метре от нее разбиваются все мечты. Как такое может быть? Как вся необъятность, вся безбрежность, вся сила и богатство земного существования обречены найти свою кончину в такой маленькой яме? Этот зияющий кратер вот-вот поглотит его жизнь; походы в Хотковы сады; санные прогулки в замке Фридланд и лодочные по озеру Лугано; почтовые открытки из Мареинбада; книги, которые они выбирали в магазине дома 8 по Айзенгассе; альманахи, которые листали; вторые завтраки в кафе «Лувр»; наполненные смехом посиделки с Ирмой и фройляйн Вернер; старого Велча в кафе «Арко», рассказывающего истории из жизни еврейского народа в те времена, когда еще существовали гетто; кукольный домик на Алхимистенгассе с окошком на Хиршграбен, из которого доносилось единственно пение птиц; поездки в Цурау, где вся семья весело ухаживала за садом, с рвением налегая на лопаты; вечерние походы в Национальный театр, чтобы посмотреть пьесу Шницлера; пражский Бельведер, с которого так хорошо видны излучины Влтавы; раскатистый смех в кафе «Луцерна», где они закатывались хохотом, когда еврейская труппа играла «Гамлета», на корню уничтожая Шекспира; субботние встречи на Вацлавской площади – когда они смеялись, тамошние прохожие принимали их за влюбленных; молитву
Разве без брата в жизни есть хоть какой-то смысл, чтобы ее украшать, улыбаться и называть прекрасное прекрасным?
Вокруг великанами выстроились высокие кипарисы. Раввин произносит заупокойную молитву, которую тут же подхватывают несколько человек в длинных кафтанах и в шляпах с загнутыми полями – сторонников веры, преданных ей до умопомрачения, благочестивых иудеев, пришедших с Востока, над которыми потешался их отец, хотя Франц обожал смотреть на них на подмостках еврейской сцены. Теперь их голоса взмывают ввысь в этом театре теней, в который превратился мир, где больше нет ее брата.
«Аминь», – хором отвечают собравшиеся на заупокойную молитву каддиш.
С молитвами покончено, пришло время прощаться. Те самые четверо мужчин поднимают гроб, чтобы опустить его в землю. К нему бросается Дора. Пытается обнять руками, цепляется и чуть не падает в яму. От этого ее удерживает Роберт. Они медленно опускают его вниз.