– А если мысль Кафки заключалась как раз в том, чтобы не было никакого Кафки?

– Вы хотите сделать из нас горстку избранных, кроме которых его великие творения больше никто не прочтет?

– Этого хотел он! Это он думал, что «Замок» и книгу об Америке никто и никогда не читал.

– И для чего они тогда, по-вашему, предназначались?

– А у них было только одно предназначение – быть написанными. Кто это решил, что произведения кто-то обязательно должен читать после того, как их напишут?

– Выстроить подобные истории, сотворить такие миры, положив в их основу поистине исполинскую мысль, и не поделиться ими с другими? По-вашему, Франц настолько эгоистичное чудовище? Вы думаете, можно написать «Замок», посвятив ему несколько месяцев жизни, потратив уйму сил и таким образом создав подлинный монумент мысли, а потом вот так взять и все порушить? Потерять читателя? Отказаться от него? Ну уж нет, в систему мировоззрения Кафки такое точно не вписывается. Франц хоть и описывал погибель этого мира, но нигилистом никогда не был. Любил делиться своими творениями с другими, любил читать их сам, в том числе и на публике, я вот сколько раз его слышал. Хотел, чтобы его книги публиковали, правда, далеко не на любых условиях – эта проблема внушала ему мучительную тревогу. Сходите к его издателю и поинтересуйтесь, каких заоблачных высот достигал ужас в его письмах перед выходом в свет очередного произведения. Хотя в конечном итоге Франц всегда позволял себя убедить. Вы что, не видели, как он буквально накануне смерти правил гранки «Жозефины»? А текст, который ему в санаторий прислало издательство Шмиде? Ну, что вы на это скажете? Или, может, заявите, что Франц действовал помимо собственной воли? Ну уж нет, все это означает только одно – завещание, те два коротких письма, которые мы сегодня нашли, это не последняя, а предпоследняя его воля, и писал он их в приступе нигилизма и помрачения ума, в состоянии безбрежного отчаяния, охватившего его в тот момент. Но со временем Франц менялся, а вместе с ним менялись его мысли и убеждения, зачастую выходя на новый уровень. Судите сами: на момент вашего с ним знакомства, к примеру, он выступал с позиций сионизма, жаждал доживать свои дни вместе с Дорой в Палестине, день и ночь изучая иврит, и даже стал читать на этом языке романы. Громогласно заявлял, что желает возделывать палестинскую землю, и даже намеревался открыть с Дорой в Тель-Авиве ресторан! А вот в двадцать лет, когда с ним познакомился я, слыл противником сионизма и даже упрекал нас с друзьями в желании уехать из Европы с ее погромами, чтобы основать еврейское государство. Поднимал на смех наши идеалы, а мечты называл абсурдом. Так было в студенческие годы, однако в двадцатых его убеждения коренным образом изменились. Тогда кем, скажите мне, считать Кафку: сторонником сионизма, как на закате жизни, или же его противником, как в молодости? Человеком, вынашивавшим суицидальные мысли, каким знал его я, каждый свой рассказ заканчивавшим мучительной смертью героев, или же совсем другим, каким в Берлине и даже в Кирлинге его видели вы, когда он цеплялся за жизнь, тратя на это всю энергию своего безмерного отчаяния? Что уж тогда говорить о годе, который они провели вместе с Дорой! И это человек, никогда не живший под одной крышей с женщиной, не покидавший Прагу и даже из собственной комнаты съехавший только с помощью сестры! Но так или иначе, он все равно сумел вырваться из семейного узилища, преодолев все препятствия то ли на крыльях любви, то ли по велению злого рока, уготовившего ему смерть, презрел судьбу, казавшуюся неотвратимой, презрел свою участь, казавшуюся предопределенной раз и навсегда. Это вам как?

– Не знаю.

– Не знаете? Это не ответ.

– Меня не отпускает ощущение, что не выполнить последнюю волю Франца означает предать его память, его дружбу. Это то же самое, что убить его во второй раз. От одной мысли об этом мне в душу закрадывается тоска.

– А сжечь все его творение? Это, по-вашему, не убить его во второй раз? Это не способствовать победе тьмы над жизнью? Это не отступить перед чудовищностью его болезни? Верх, Роберт, всегда должна одерживать жизнь! Победу в этой жестокой драме, которую мы только что пережили с Францем в роли трагического героя, должна одержать человечность. Жизнь – еще не литература, и это, Роберт, вам говорит не кто-нибудь, а писатель.

– Макс, вы ударились в философию и говорите с таким видом, будто представляете лагерь добра.

– Знаете, Роберт, мне и самому хотелось бы принадлежать к этому лагерю, хотя я и знаю, что это далеко не так привлекательно, как может показаться. Стоит человеку вырядиться в литературное тряпье, как ему тут же подавай негодяев! Видите ли, в числе прочих я читал и Карла Клауса, включая статьи, где он в чем только меня не обвиняет. Но повторю еще раз, что речь в данном случае идет о сохранении творческого наследия гения, ни больше ни меньше.

– Но вас обвинят в предательстве Франца!

– Плевал я на все их обвинения! И если стану предателем, пусть это будет на моей совести. В гробу я видал сарказм всех хулителей венского литературного мира, собирающегося в кафе «Центр»! Произведения Франца Карл Краус критиковал еще при его жизни, а то и напыщенно игнорировал. На мой взгляд, человечеству гораздо важнее читать труды Кафки, нежели всех этих мелких, амбициозных памфлетистов навроде Карла Крауса. Да и потом, от чьего имени будут говорить мои очернители? От чьего имени упрекнут меня, что я не выполнил последнюю волю Франца? Да если бы я не собрался его предать, они даже не знали бы, кто он такой. Нет, Роберт, литература заслуживает не Карла Крауса, а чего-то неизмеримо большего. Ей нужен Кафка. А до остального мне нет ровным счетом никакого дела.

– Мне кажется, мы несколько отдалились от темы.

– Наша тема сводится к тому, чтобы не предать огню Кафку.

– Может быть. Вопрос лишь в том, что сам Франц не считал свои творения достойными публикации.

– В этом я с вами совершенно согласен. Он и правда так думал. Но сегодня мы с вами – пожалуй, единственные в мире – можем сказать, до какой степени это было ошибкой. Знакомые с его текстами, которые, по его мнению, никто не должен читать, мы прекрасно знаем, о чем идет речь. На тех вершинах, куда он возносил литературу, им места не нашлось, а раз так, значит, их остается только бросить в огонь. В пользу этого говорили сомнения, которыми он делился с Эрнстом Ровольтом незадолго до выхода «Созерцания». Помните, как он нам утверждал: «Бог не велит мне писать, беда лишь в том, что я без этого не могу». Видите, в каких священных сферах в его понимании обретались литературные экзерсисы. Попытайся он вывести свои романы на эту небесную орбиту, проявил бы невероятную надменность. Но мы с вами после их прочтения ничуть не сомневаемся, что только там им и место. И что все без исключения его творения можно смело ставить на одну доску с Гёте, Клейстом или Флобером. А «Замок» так и вовсе вполне может сравниться с «Илиадой».

– Но ни «Америку», ни «Замок» он так и не дописал. Вы что, хотите опубликовать неоконченное произведение? Историю, не имеющую конца? Какое суждение можно вынести об авторе произведения, который не посчитал нужным довести его до конца? Да пусть даже и не смог.

– В Замок Франца нам уже никогда не попасть, а его Америка существует разве что в наших самых мучительных кошмарах. К тому же можно с полным основанием заявить, что текст любого произведения в принципе не может быть закончен, что это вообще лишено смысла. Раз в романе может быть великое множество концовок, то почему обязательно останавливаться на какой-то одной, пренебрегая всеми остальными? Любая из них бесконечно далека от совершенства и представляет собой чистой воды иллюзию. Поставить в романе финальную точку – это убить надежду сочинить нечто законченное и совершенное, сподвигшее вас в свое время его начать. А заодно и покончить с надеждой на идеальную жизнь. Так что если для обычного сочинителя завершить книгу означает лишь положить конец иллюзиям, то покончить с мечтой об идеальном романе – как в случае с Кафкой, писателем, которого можно возвести в абсолют, – то же самое, что покончить с собой. Для него любая концовка равна самоубийству.

– Читателю до намерений автора нет никакого дела. Он не потерпит романа, у которого нет конца. И не сможет отделаться от впечатления, что его предали.

– Разве для жизни важно, как именно она закончится? Нет, не важно, потому как конец всегда один. У человека останавливается сердце, и на том точка. Романы Кафки сотворены по образу и подобию жизни, поэтому финал их не имеет ни малейшего значения. В расчет идет только избранный им путь. Во власти произвола герои Кафки в одиночку действуют, будто живые, будто им дано этого произвола избежать, будто им дарована свобода. Постоянно лелеют в душе надежду, не теряя ее до самой последней секунды. И эту непостижимость, эту высшую правду о мире, эту победу над безутешностью жизни, это высшее утешение вы хотите уничтожить без возврата, предав огню? Лично я на это не способен.

Продолжать у Роберта не было никакого желания. Он не чувствовал в душе сил выдвигать те или иные аргументы, дабы убедить Брода сжечь произведения друга. При расставании они договорились как-нибудь встретиться опять.