– К Эйнштейну? Что ты хочешь этим сказать?
До войны физик преподавал в Пражском университете, где пятнадцать лет назад учился и Роберт. Это может стать тем общим моментом, который свяжет их воедино. Но в первую очередь он собирается упомянуть о Кафке. В Праге Эйнштейн не раз бывал в апартаментах Берты Фанты, устроившей у себя литературный салон, о котором неоднократно говорил Франц, даже прочтя там несколько лекций. Может, два гения там пересекались? Может, в один и тот же вечер Кафка читал собравшимся отрывки из своего «Приговора», а Эйнштейн играл на скрипке? Но самое главное, он объяснит Эйнштейну, что является одним из ведущих немецких специалистов по лечению туберкулеза хирургическими методами и поэтому сможет поставить свои знания и умения на службу Америке, используя на практике методики, разработанные в клинике «Шарите».
– Ты как был чокнутым, так им и остался! – прыскает со смеху она. – Не обращаешься к американцам за поддержкой, а сам протягиваешь им руку помощи!
Потом умолкает и после паузы говорит:
– Ты только представь, я в Москве, ты в Нью-Йорке! Что это, как не поделить свободный мир на двоих?
– У меня такое ощущение, что Советский Союз – это одно, а свободный мир – совсем другое! – возражает он.
– Ты тоже считаешь СССР диктатурой?
– Я, может, и нет, но вот твой Сталин – да!
– У меня нет никакого желания портить сегодняшний день, рассуждая с тобой о политике.
А ему вообще известно, что книги Франца недавно тоже попали во всем рейхе под запрет, а его самого внесли в список нежелательных писателей?
– Да. Два года спустя Мартин Блюмфельд и Роберт Велч получили ответ на свой вопрос…
– А кто это?
– Долго рассказывать…
Разговор заходит об Оттле. Весточки от нее приходят редко, ее пражскую жизнь то и дело омрачает траур. В 1931 году умер Герман, затем пришел черед и Юлии. После этого Оттла потеряла племянницу, причем в обстоятельствах, за которые, как ей представляется, сама же должна и отвечать. С другой стороны, ей, конечно же, радостно смотреть, как растут две дочери. В то же время Роберту и Доре приходится с грустью признать: между строк ее письма говорят, что в ней что-то окончательно сломалось. Эта женщина, служившая самим воплощением радости жизни, после смерти брата, видимо, так и не оправилась.
Они надолго умолкают, каждый будто хочет побыть немного наедине с собой и подумать о самом сокровенном. А когда со стороны зоопарка доносится крик, заливаются смехом. Затем перебирают в памяти прошлое и вспоминают, как счастлив был Франц в Берлине. Перед мысленным взором Доры вновь проплывают тихие парки Штиглица, бурлящая день и ночь Фридрихштрассе – они дрожали от холода, никогда не ели досыта, арендная плата за квартиру в конце концов выросла до нескольких миллиардов марок, зато им ничто не мешало ходить в театр, обедать в кафе, любить друг друга и жизнь. С тех пор прошло тринадцать лет. Кто бы сегодня мог представить, что в этом мире возможно такое счастье?
Она с улыбкой накрывает руку Роберта своей ладошкой. Они смотрят друг другу в глаза. На город опускается ночь. Оркестр больше не играет, и публики перед эстрадой уже нет. Музыканты сложили инструменты, из кафе ушли последние посетители, свои двери закрыл и зоопарк. Ни он, ни она никак не решаются встать. Каждый чувствует, что в этой жизни им больше не свидеться, но ни один не осмеливается произнести слово «прощай». Пришел час разлуки. Первым из-за стола встает Роберт. А когда удаляется в сторону, противоположную той, что нужна ей, она долго провожает его взглядом. Потом поднимается сама и шагает к трамвайной остановке. А на ходу воскрешает в памяти стихотворение Верлена, с которым ее когда-то познакомил Франц, и читает его в сгущающихся молчаливых сумерках:
Забвенный мрак аллей обледенелых Сейчас прорезали две тени белых. Из мертвых губ, подъяв недвижный взор, Они вели беззвучный разговор; И в тишине аллей обледенелых Взывали к прошлому две тени белых…Лето 1936 года
Дора
Дора
Она отложила перо и оглянулась по сторонам. Может, ее сейчас грубо вырвут из этого сна? Может, вот-вот заколотят в дверь, чуть не срывая ее с петель? Может, через мгновение она услышит крики «
Вчера прогулялась по Никольской и пересекла из конца в конец Китай-город с его рынками – меж его крыш можно было увидеть башни Кремля, рвавшиеся в небо вдали. Отдалась на волю людских волн, с бьющимся в груди сердцем шагая среди этого океана жизни рядом с тысячами женщин и мужчин, торопившихся на работу.
Позавчера была Тверская с ее магазинами, ресторанами и гостиницей «Париж», с балкона которой, как ей объяснили, в дни государственных праздников приветствовал народные массы Сталин. Пообедать она зашла в небольшую столовую, где за пятьдесят копеек взяла мясной суп с капустой и стакан кваса. А завтра отправится на Смоленский рынок и на барахолку в Хорошево. К тому же она пообещала себе в самое ближайшее время устроить с Марианной в Серебряном бору пикник и полюбоваться крышами дач в лучах закатного солнца.
Она растворялась в миллионной толпе. Не чувствовала на себе враждебных взглядов и не вызывала ни у кого ненависти самим своим присутствием. Больше не было ни арийцев, ни евреев, ни хозяев, ни рабов, один лишь советский народ, не различавший ни рас, ни религий, считавший всех равными. В ногу с ней шагали собратья по человеческому роду. Больше всего ей нравилось ездить на метро. Кто бы мог представить, что все великолепие этого сооружения, куда ни глянь, блистающего роскошью и величием эскалаторов и мрамора, предназначено единственно для рабочих? Это же самый настоящий храм, перевозивший каждый день пролетариат в самых приятных и милых сердцу условиях. Все это был Сталин. Плод воли и трудов Отца народов!
Теперь Дора могла вновь поднять голову и вспомнить о человеческой гордости. Ей без конца хотелось обнимать прохожих, благодаря каждого из них за то здоровое общество, которое им удалось построить. «Спасибо, спасибо!» – шептала краешком губ она, видя перед собой очередное лицо, тут же хохотала от собственной экстравагантности, но уже в следующее мгновение поддаваясь соблазну благодарить еще и еще. Порой даже боялась, как бы ее не приняли за помешанную. Но в действительности оно так и было, она и правда сходила с ума от счастья и хмелела от радости, сгорая от жажды жить!
На Арбате ей только в самый последний момент удалось сдержаться и не упасть в ноги спокойно шагавшему по тротуару старику после того, как по выстроившимся в ряд на его пиджаке медалям она поняла, что перед ней герой Октябрьской революции, которому можно выразить вечную благодарность.
Вечером Дора отправлялась в театр, одеваясь соответственно случаю. Ей посоветовали две лавки – одну на Петровке, торговавшую шляпками, другую в Столешниковом переулке, там можно было приобрести платье. Она была счастлива просто их примерить, уверенная, что уже в ближайшем будущем сможет себе что-то подобное позволить. По правде говоря, ей не было никакого дела до латаных обносков, в которых приходилось ходить, ибо кто теперь вообще интересовался подобной буржуазной чепухой? Сегодня больше не было ни бедных, ни богатых. Революция не только одолела нужду, но и с корнем вырвала любое неравенство. Авангардом этой борьбы был театр, а авангардом ему самому служила Революция. Разве великий Маяковский не сказал, что «партия – рука миллионнопалая, сжатая в один громящий кулак»?