На украшенной декоративными фонариками эстраде в парке оркестр заиграл вальс. Публика, мужчины и женщины, в такт музыке качает головами. Когда мимо в ногу проходят два человека в одинаковых серых пальто и со шляпами борсалино на головах, полицейский в ответ на их приветствие отвечает патетическим «Хайль Гитлер!».
С Робертом они не виделись уже несколько месяцев, в последний раз столкнувшись по чистой случайности. Он выходил из трамвая, она в него садилась. Они немного поговорили, устроившись на ближайшей скамейке, но засиживаться не стали.
Сегодня же, в этот послеобеденный час, да в таком уединенном месте торопиться им будет некуда. Она сможет сообщить ему о своем отъезде. Ей наконец удалось получить визу, этот бесценный волшебный ключик, выдаваемый с такой неохотой, ожидание которого до такой степени повергало ее в отчаяние, что она вообще разуверилась в надежде когда-либо покинуть эту страну. Но на прошлой неделе получила столь долгожданный вызов и явилась в комиссариат, где чистокровный арийский чиновник нацистского режима с превеликим усердием заявил никчемной еврейской коммунистке из польского Бендзина, что вскоре она будет вольна покинуть рейх. Об этом решении он возвестил ее с гримасой отвращения на лице, даже не глядя в сторону просительницы, всем своим видом давая понять, что таким образом германская нация изыскала средство отправить ее в ад.
В Москве ей наконец удастся воссоединиться с мужем. Несколько месяцев назад Лутца освободили из германской тюрьмы, разрешили уехать из рейха, и теперь он занимает должность преподавателя Московского университета. Перед ними открывается новая жизнь, всем скитаниям приходит конец, им опять позволено уповать на будущее. Живя всегда одной только надеждой, она жаждет поделиться ею с Робертом, поделиться радостью и чувством облегчения. Дора попросила Роберта принести деревянную щетку для волос, когда-то принадлежавшую Францу, которую когда-то, после обыска гестапо, передала ему на хранение, в ожидании ареста полагая, что так будет безопаснее. Кроме нее, других воспоминаний о нем у Доры больше не осталось, и сегодня, покидая рейх, она наконец может вернуть свое бесценное сокровище.
«
В исполнении оркестра звучат первые такты вальса «На прекрасном голубом Дунае», от которых в следующую секунду в едином порыве уже медленно колышутся бюсты. Какой-то офицер в мундире приглашает соседку на танец. Восторженные и ладные, они кружат, высокомерно поглядывая по сторонам и гордясь, что германские кровь и честь отныне находятся под защитой от любого осквернения чистоты расы. Пара свободно танцует, не встречая на своем пути никаких преград, хмельная от музыки и упоенная счастьем. Под длинным пальто женщины виднеются ноги в черных колготках. Опустив глаза, Дора видит свои, на которых ничего нет, торчащие из-под истрепанного подрубленного края вельветового платья.
Женщина рядом с ней знаком подзывает продавца газет. Когда к ней подходит юнец, его губы расплываются в улыбке. Дама сует ему в руку монетку, парень благодарит и кладет газету на стол.
Затем подходит к Доре. «Госпожа не желает приобрести
Интересно, а в Москве можно будет рассчитывать на прибыль с продажи книг Франца? С самой первой публикации Брод, как верный товарищ, любезно включает в каждый подписываемый с издательством договор пункт о выделении ей определенного процента с продаж, называя ее «госпожой Кафкой». Упирая на тот факт, что заведующая санаторием в Кирлинге настояла на том, чтобы они вступили в официальный брак. В качестве законной жены Дора могла и далее находиться под одной крышей с умирающим, не попирая нормы общественной морали. И если бумага никогда не обладала реальной ценой, то подпись издательства под договором придавала ей подлинную стоимость и находила свое выражение в тоненьком денежном ручейке – отчисления были столь крохотны и поступали с такой завидной нерегулярностью, что назвать их полноводной рекой у нее не поворачивался язык.
В 1925 году вышло первое немецкое издание «Процесса», а в 1936-м его опубликовали на польском языке. В 1928-м во Франции престижное «Нувель Ревю Франсез» напечатало «Превращение». В 1930-м в Нью-Йорке увидел свет «Замок». Даже здесь, в Берлине, издательский дом Шокена выкупил права на публикацию по всему миру всего творческого наследия Кафки и год назад выпустил первые четыре тома – несколько еврейских произведений, вышедших в еврейском издательстве, читать которые могли одни только евреи: стоило найти хоть одно из них у арийца, как ему неизменно грозила бы тюрьма.
Ее взгляд притягивает заголовок на первой полосе «Штурмера», лежащего на соседнем столике. В глаза бросается карикатура на человека с крючковатым носом, перерезающего горло ребенку, а под ним крупными буквами слова, выбранные газетой в качестве своего девиза: «ЕВРЕИ – НАШЕ ЗЛО».
Подняв глаза, она узнает вдали силуэт Роберта, идущего в ее сторону быстрым шагом. Он ищет ее глазами, будто до сих пор не увидел. В своем черном костюме, виднеющемся из-под расстегнутого пальто, слишком легкого для зимних холодов и широковатого ему в плечах, выглядит очень элегантным. Ей он всегда казался преисполненным шарма. Так себе внешность, кукольное лицо, покатые плечи, облысевшая голова, но как же ей нравятся его ум и взгляд. Она машет ему рукой. Он отвечает тем же, прибавляет шагу, обнимает ее, садится и просит принести ему пива. Она заказывает еще один кофе и голосом, не лишенным нотки опасения и тревоги, задает ему вопрос:
– Не забыл?
Разве он мог, зная, сколь важна была в ее глазах эта щетка и как мучительно для нее было бы с ней расстаться? Роберт достает из кармана пальто сверток из плотной, похожей на картон бумаги и кладет на стол.
Дора аккуратно его разворачивает и медленно берет щетку в руку. По ее телу пробегает дрожь. У нее подрагивают кончики пальцев. «Я любила и была любима», – думает она, сжимая в руке простенькую деревяшку со щетинками. Перед мысленным взором встает возлюбленный лик ее вечного принца с благородной шевелюрой, которую ей так нравилось причесывать.
– Спасибо, – едва слышно отвечает она, пряча щетку в сумку.
– Ваш кофе, госпожа, ваше пиво, господин, – вторгается в их разговор подошедший официант.
Они умолкают.
– Ну и какую же новость первостепенной важности ты хотела мне сообщить? – наконец спрашивает он. – Погоди, не говори ничего, я сам угадаю… Ты уезжаешь!
А когда она утвердительно кивает головой, добавляет, что это просто чудесно.
– На следующей неделе я буду в Москве!
На это он отвечает, что тем самым она себя спасла.
– А у тебя есть Будапешт.
– Ну да, ну да, Хорти и Гитлер настолько ценят друг друга, что я даже могу свободно приезжать в Берлин.
– Но если не Венгрия, то куда бы ты поехал?.. В Америку?
Ей известно, что власти США радикально ограничили возможность въезда в страну.
Услышав в ответ, что он обратился за помощью к тем, кто может в этом деле посодействовать, она спрашивает, к кому именно.
– А смеяться не будешь?
– Конечно же нет, – с улыбкой отвечает она.
– К Томасу Манну, – едва слышно произносит он.
Не в состоянии с собой совладать, она закатывается хохотом, но тут же берет себя в руки, извиняется и интересуется, каким, черт возьми, образом ему удалось с ним связаться.
– Долго объяснять, – говорит он.
– А разве мы куда-то торопимся? – замечает она.
В свое время он познакомился с писателем Францем Верфелем, которого его жена Жизель переводила на венгерский. Тот свел его с неким мадьярским аристократом по имени Людвиг фон Хартвани, который, в свою очередь, вывел его на Томаса Манна, приехавшего в Швейцарию, где теперь живет Нобель. Они долго обсуждали медицинские аспекты романа «Волшебная гора», содержащего в себе весьма ученое описание туберкулеза, и автор проявил живейший интерес к передовым методам лечения этой болезни, разработанным Робертом. Затем разговор зашел о Кафке. Томас Манн, одним из первых в Германии открывший для себя его труды, им просто очарован.
– Я попросил его похлопотать за меня перед американскими властями. Сказал, что в свое время помогал Кафке в последние дни жизни, а теперь сам нуждаюсь в помощи.
– Ты осмелился так написать?
– Чтобы выбраться из этой мышеловки, я осмелюсь на что угодно. К тому же у меня нет намерения ограничиваться одним только Манном…
– Ты собрался обратиться к Господу Богу?
– Можно сказать и так… К Эйнштейну!
Дора опять хохочет. Но при этом знает, что великий физик, обретший убежище в Принстоне, заработал репутацию человека, отвечающего на все без исключения обращения всех, кто хотел бы уехать из Германии и получить политическое убежище. Он без конца подписывает собственной рукой рекомендации, эти «аффидавиты», которые американские власти требуют от человека, чтобы он мог въехать в страну или остаться в ней. Еще немного, и превратится в подлинного Моисея немецких евреев, помогающего им переплывать океан. Но снисходительность американского госсекретаря, грозного Корделла Халла, увы, имеет свои пределы. И в таком деле, как спасение евреев, он их давно преступил.