– Раз уж нас друг другу представили, могу я продолжать? – настойчиво спросил тип с надменным лицом.

– Валяйте, Мартин, – обронил Велч, раздраженно махнув рукой.

– Я хотел бы знать, с какого бока для нашего журнала может представлять интерес публикация материалов в честь десятилетия со смерти неизвестного широкой публике писателя, книги которого вышли вот уже несколько лет назад, не вызвав ни малейшего энтузиазма, разве что со стороны горстки критиков. Воздавать ему почести во времена, когда запрещено не только публиковать, но даже держать дома книгу еврейского писателя…

– Раз уж мы об этом заговорили, – перебил его крупный тип с выдающимся брюшком, на котором чуть не лопалась рубашка вместе с подтяжками, – скажите мне, вы слышали о последнем новшестве от Геринга?

– Просветите нас, Альфред, – благожелательно сказал ему Велч.

– Ну так вот, – продолжал тот, – отныне все книги еврейских писателей, которые теперь можно найти только в университетских библиотеках, а читать исключительно в научных целях, следует снабдить припиской «перевод с иврита». Подумать только – Фрейд и Цвейг в оригинале писали на иврите, со смеху помрешь!

– Кроме тебя, Альфред, от этого никому не смешно! – вспылил первый. – Ну так что, ответит кто-нибудь на мой вопрос? Зачем нам воздавать почести писателю настолько незначительному, что даже нацисты и те отказались включать его произведения в список нежелательных и приговаривать к сожжению на костре?

– Ну что ж, – спокойно ответил Велч, – во-первых, потому что наши литературные вкусы никоим образом не совпадают с нацистскими, а во-вторых, эти почести мы воздадим как раз для популяризации такой глыбы, как Франц Кафка.

– Для популяризации? А кому это надо?

– Мы думаем не о себе, а о наших потомках.

– Ах да, я и забыл… куда же мы без потомков…

– Какой же ты циник, Мартин! – бросил ему тот, кого представили как Альфреда.

– Лучше я буду циником, но живым, чем сопливым мечтателем, но в гробу!

– Знаешь, Мартин, ты ведь можешь быть и циником, но в гробу!

– Мартин! Альфред! Вы можете прекратить хотя бы на пару секунд? – твердо пресек их перебранку Велч. – Окажите любезность, давайте вернемся к Кафке. Первым делом я хотел бы обратиться к тем, кто его не читал и, подобно Мартину, не понимает, какой нам интерес воздавать ему почести. Франц Кафка – писатель первой величины, настоящий пророк, предвосхитивший в своих книгах жестокий мир, в котором мы сегодня живем. Автор, устами одной из своих героинь сумевший сказать, цитирую по памяти: «Когда-то мы надеялись больше, чем сейчас, но даже тогда надежды не обладали никаким величием; великим было только наше отчаяние, таковым оно и осталось».

– Раз уж Кафка так хорошо описал страдания нашей повседневной жизни, зачем тогда вообще читать этот журнал… – рассудительно обронил Мартин.

– А еще я хотел бы, – продолжал Велч, не принимая брошенный ему вызов, – прочесть вам вступление к статье, присланной нам великим Вальтером Беньямином. На таком холоде у меня разболелось горло, поэтому прошу проявить ко мне снисхождение.

– Да, квартирку и в самом деле не мешало бы протопить.

– Хватит, Мартин! Продолжайте, господин Велч.

– Благодарю, Ида.

С этими словами он достал из кармана брюк сложенную вчетверо бумажку, развернул ее и начал читать:

Из всех писателей еврейского происхождения, заявивших о себе в германском литературном мире, выделяется великая и одинокая фигура Франца Кафки. Его творческому наследию следует поклоняться в настоящей часовне. Однако в более широких кругах он пока известен не так, как того заслуживает… Вопрос о том, можно ли называть «еврейским» писателем Кафку, почти не затрагивавшего в своих трудах еврейские темы, сегодня выглядит праздным. Развитие ситуации в германской среде привело к тому, что писателя, пишущего на немецком, но принадлежащего к еврейскому народу, называют Евреем. Как сыны Израилевы, мы не приемлем, когда к нам извне приписывают неизвестно кого, но Кафку приемлем как раз потому, что он всегда был нашим. Он и сам ощущал себя евреем и изучал иврит, когда болезнь приковывала его к постели, а в том, что в его творениях отдается эхом духовное, интеллектуальное и языковое наследие наших иудейских предков, нет никаких сомнений. Мы просто обязаны познакомить ближе читателей «Юдише Рундхау» с таким представителем литературы, как Франц Кафка. К большому сожалению, из-за нехватки места у нас нет возможности в полном объеме опубликовать многостраничное эссе, переданное нам доктором Вальтером Беньямином по нашей просьбе, по причине его большого объема, и поэтому предлагаем вам из него две самые значимые выдержки.

– Ваше вступление – само совершенство!

– Еще раз благодарю вас, Ида.

– У меня есть одно замечание, если, разумеется, Ида не против…

– Я слушаю вас, Мартин…

– Мне хотелось бы вернуться к вопросу о том, насколько оправдан выбор Вальтера Беньямина. Насколько обоснованно давать ему право воздавать в нашем журнале почести, о которых идет речь? Я помню одну передачу по радио, в которой он выступил незадолго до того, как уехать из страны. Он тогда произнес слова, запомнившиеся мне и не оставившие равнодушным: «Я отказываюсь толковать творческие замыслы Кафки». Вот я и спрашиваю вас, как можно доверять толкование творческих замыслов Кафки человеку, отказывающемуся эти самые замыслы толковать?

– Об этом мнимом отказе Вальтер Беньямин говорит только потому, что давно понял: любое толкование столь многогранной мысли и столь неисчерпаемого творческого наследия неизменно обречено на неудачу, притом что весь смысл трудов Кафки как раз к тому и сводится, чтобы затеять этот поиск, пусть даже потом потерпев провал.

– Что-то я вас не пойму.

– Для этого вам придется прочесть Беньямина. Полсотни страниц комментариев и блестящего толкования, между строк которых проглядывает его гипотеза об отказе от любых попыток что-то трактовать. В этом отношении Беньямин – последователь мысли Кафки и его трудов, живущих своей собственной поэтической жизнью и выглядящих поистине неисчерпаемыми, какой в них ни вкладывай смысл. Истина «Замка» сводится к тому, что к этому замку не подойти. Метафизики у Кафки не больше, чем литературы. Как отличный рассказчик, он выводит на сцену актеров этого театра теней, похожего на мир, притом что его самого в этом мире нет, ибо он дистанцировался, дабы показать нам его со стороны. По всей видимости, любой экзегет творческого наследия Кафки должен выступать с позиций К. из романа «Замок», отчетливо осознавая, что его цель, скорее всего, недостижима и что любое толкование никогда не обретет действенную силу, но все равно предпринимая все новые и новые попытки, пытаясь прояснить подлинный смысл произведений писателя, а может даже – как знать! – обрести между строк избавление, подобно тому, как К. без конца пытается отыскать ведущую в Замок дорогу. Пытаться найти в творениях Кафки какой-то скрытый смысл напрасный труд, потому что все его творения есть единственно поиск смысла и возвышение к «высотам, кажущимся нам пустотой». Искать смысл означает верить, что Замку присуща собственная реальность, а у графа Вествеста есть собственная душа. Но Кафка никогда не откладывал перо, вплоть до последнего вздоха, что нам удостоверит господин Клопшток. Вот что позволяло ему не отчаиваться при виде этого безрадостного пейзажа, вот в чем читатель может и далее искать смысл. «Писать – то же самое, что молиться», – объяснял он. Его вера в сочинительство помогала искать то ли спасения, то ли избавления, вы, Мартин, можете называть это как хотите. Путь, о котором говорилось выше, ведет к Замку, к знанию и спасению, а не в недостижимую небесную высь. Это путь отчаянно человечный и отчаянно земной. Цель К. не в том, чтобы попасть в замок, его цель – неутомимо преодолевать препятствия, возникающие на его пути. Мы привыкли представлять Кафку человеком хрупким и терзаемым тревогой, но ведь ни один из его персонажей никогда не выказывает ни малейших признаков страха. К. и Кафка – герои гомеровские. О чем бы ни шла речь, будь то клочок грязной, заснеженной земли, представляющий для К. единственный горизонт, или блокноты, целиком вымаранные чернилами и приговоренные к огню – что нам, опять же, удостоверит господин Клопсток, – ни К., ни Кафка никогда не отказываются от своего. Не исключено, что романы Кафки не завершены из-за того, что довести их до конца означает поставить крест на жизни и надежде, отказаться от избавления и вечности. Вот по какой причине, наряду с рядом других, сегодня, в 1934 году, мы должны читать Кафку, популяризовать его труды и нести в массы их отголоски, чтобы они ширились в том жестоком мире, в котором каждый из нас вынужден жить. Давайте усматривать в Кафке и его трудах, таких простых, но грандиозных и гениальных, урок надежды, отказ пасовать и пример героизма, давайте хотя бы предпримем в этом направлении попытку, пусть даже с риском совершить ошибку. Давайте научимся у него не отрекаться от своей веры. Для него такой верой была литература, для нас – иудаизм или как минимум наше прошлое, равно как и будущее, взлелеянное в мечтах. К. в «Замке» продолжает верить и, по-видимому, надеяться. Поэтому уверяю вас, Мартин, что, как только Соломон Шокен опубликует в своем издательстве его труды, в соответствии с планами на ближайшее будущее, Кафка в обязательном порядке присоединится к когорте нежелательных еврейских писателей, а его книги окажутся под запретом и в конечном итоге сгорят в огне, особенно если властям понадобится еще одно аутодафе, в чем лично я сомневаюсь, ибо все издания сынов Израилевых и без того уже сожгли и от произведений наших соплеменников больше ничего не осталось. К тому же, глядя, как мы набились в эту квартиру, радуясь, что власть не лишила нас права собираться и часами обсуждать книги, которые больше нельзя читать, тем самым даровав огромную привилегию, надо признать, что от нас самих тоже мало что осталось. Сегодня мы под гестаповским ярмом упорно цепляемся за публикацию произведений, полагаясь на добрую волю непросвещенных варваров, хотя с младых лет посвятили свою жизнь знанию, мечтали о свободном, ученом мире, в котором человечеству будут озарять путь книга и любовь к ближнему своему, и вот теперь дожили до того, что мир марширует строевым шагом, погружается в самые мрачные глубины мысли и руководствуется гнусными законами подлости. Наших друзей пытают и убивают в застенках, а жизнь каждого из нас держится на тоненьком волоске. Поэтому, мой дорогой Мартин, не лишайте меня возможности вместе с Кафкой верить в существование высшей истины и верховной цели, обетованной земли, в которой возможна литература, называйте как угодно. Эта истина не так чудовищна по сравнению с нашей нынешней, и мы прекрасно знаем, что высший мир, о котором идет речь, для нас недостижим и увидеть его нам не дано, ведь стоит вам покинуть эту квартиру, как вы тут же превратитесь в К., только что вышедшего из гостиницы «Господский двор» в поисках крова. Мой дорогой Мартин, позвольте мне – на этот раз на пару с Йозефом К. из романа «Процесс» – до последнего вздоха считать, что я не совершил никакого преступления, что меня по ошибке приговорили гнить в лагере, будто собаку, а потом умереть, когда мне либо отрубят голову, либо подвесят на крюк мясника, как, по слухам, поступили с многими нашими друзьями в Дахау. Что до остального, Мартин, знайте: несмотря на всю притягательность крохотного лучика, блеснувшего моими стараниями в черной безысходности Кафки, я, как он и, надеюсь, вы, вполне отдаю себе отчет в том, что нас ждет впереди. И чтобы покончить на этой жизнерадостной ноте, воспользуюсь цитатой самого Кафки из его книги «Описание одной борьбы», опять же приведя ее по памяти: «По сути, мы как пни в снегу. Внешне они вроде просто неподвижно лежат, и кажется, что сдвинуть их можно, лишь слегка толкнув. Но это, оказывается, невозможно, потому как они прочно связаны с землей».