Индеец резко нагнулся, и Синтия закричала, увидев, что его товарищи чуть отступили. Склонившись так низко, что держаться верхом ему помогала только петля, вплетенная в гриву лошади, он протянул руку к Джону и хлопнул мальчика по плечу.

— А-хей! Я его беру!

Воины рассмеялись, словно стая койотов, — белый щенок оказался достойным противником.

Движением копья худой воин с ястребиным лицом приказал Люси поднять Джона на его лошадь. Когда она заколебалась, окружавшие их воины ощетинились оружием, сжимая круг. Люси подхватила Джона под руки и подняла его, усадив за спиной худого всадника. Маленький мустанг легким галопом понесся к форту, подбрасывая Джона на широком крупе. Тот, вцепившись в подпругу из сыромятной кожи, обернулся к матери, из последних сил сдерживая слезы.

Высокий, гибкий воин на угольно-черном коне сделал небольшой круг и оказался лицом к лицу с Люси и детьми. Черные полосы вокруг глаз придавали ему выражение удивленного демона, не способное, впрочем, скрыть красоту. Полные, чувственные губы слегка скривились, когда он указал сначала на Синтию, потом на спину своего коня. С головы его свисало одно воронье перо, а длинные толстые косы были замотаны в мех выдры. Когда он протянул руку, чтобы поднять девочку на коня, она увидела широкую кожаную полосу, защищавшую запястье от тетивы. Хотя ему было едва ли больше шестнадцати, хватка его оказалась жесткой и крепкой. Он легко поднял девочку, словно куклу.

Усевшись за его спиной, Синтия почувствовала запах дыма, жира и кожи. Она старалась не касаться его обнаженного тела, блестевшего от пота и масла, но, когда он пустил коня вскачь, она покачнулась и обхватила его за талию. Они устремились вслед за его товарищем, а кружок индейцев, заскучавший после того, как увезли маленького белого воина, постепенно рассеялся. Многие воины поспешили укрыться за частоколом, пока белые люди не застали их в чистом поле. Судьбу Люси и двоих ее младших детей предоставили решать оставшимся индейцам, которые могли или убить их, или взять себе — как захотят.

Дэвид Фолкенберри, спрятавшись в зарослях у реки, наблюдал заокруженным семейством Паркеров и ругался вполголоса:

— Черт!.. Черт бы их побрал!

Он и сам едва ли мог сказать, кого имел в виду: индейцев или баптистов из форта Паркера. Самая подходящая погода для индейского набега, а ворота оставили нараспашку как ни в чем не бывало. Сколько раз он их предупреждал, но они и слышать ничего не хотели. Ответы на любые вопросы им давала Библия. «Господь усмотрит, на все Его воля», — как любил говаривать старый пресвитер Джон. Вот тебе, Джон Паркер, и Божья воля…

Дюжий веяльщик положил ствол потертого карабина Холла на предплечье. По впалым загорелым щекам каплями струился пот. Он молился и бранился, пока Люси с детьми бежала в его сторону. В поле ей ничем нельзя было помочь. Теперь она оказалась в ловушке — так близко и до невозможности далеко. Мысленно он готовился сделать то, что должен. У него будет только один выстрел, поэтому промахнуться нельзя. Это ради Люси. Если индейцы попробуют ее изнасиловать, он бросится на них и застрелит ее. Рука не должна дрогнуть. Он надеялся, что после этого смерть не заставит себя ждать, но понимал, что, скорее всего, смерть будет очень медленной.

Дэвид Фолкенберри поучаствовал в десятке сражений. Каких-то четыре недели прошло с тех пор, как он дрался при Сан-Хасинто в битве, в которой Саита-Анна потерял Техас, но впервые за сорок лет своей беспокойной жизни он испытывал не просто страх, а леденящий душу ужас. Его пугало то, что ему придется увидеть и совершить. Когда худой налетчик и его товарищ увезли старших детей в сторону форта, он приготовился бежать со всех ног. Был бы здесь его сын Эван или Абрам Энглин, чтобы отвлечь огонь на себя, у него был бы шанс победить. Ругаясь на Паркера, он ругался и на самого себя за то, что по глупости отправился к реке в одиночку.

Когда Люси осталась всего с двумя воинами, Дэвид действовал почти не раздумывая. Он молча выскочил из кустов и кинулся к противникам, буквально поглощая отделявшее его расстояние своими длинными сильными ногами. Один из индейцев уже поднял Люси и Орлену на своего коня. Другой потянулся было к малышу Сайласу. Они одновременно обернулись, ошеломленные появлением белого, который, словно призрак, возник на холме среди высокой травы и цветов. Взгляды их были прикованы к блестящему стволу карабина, твердой рукой направленному в грудь тому, кто держал Люси.

— А теперь, приятель, — спокойно сказал Дэвид, приближаясь к ним, — опусти даму на землю, или я вышибу дух из твоего раскрашенного тела.

Не понять его было невозможно. Люси соскользнула на землю, потом сняла с лошади Орлену. Налетчики сдали назад, круто развернули коней и галопом помчались под защиту товарищей. Дэвид их отпустил — на звук выстрела могли вернуться остальные. Индейцы не любили оставлять убитых или раненых товарищей. Это роднило их с гремучими змеями.

— Дэвид, они убили Сайласа. Скальпировали его. Боже, видел бы ты его! — Люси пошатывало, но она изо всех сил старалась держаться.

— Миссис Паркер, нам нужно укрыться. Это недалеко.

— Нет. Они забрали Джона и Синтию. Я должна вернуться. Ты же знаешь, что они сделают с Синтией!

— Мы ничего не можем сделать, миссис Паркер. А если мы не уберемся с глаз долой, малыш Сайлас и Орлена погибнут, если не хуже.

Люси его не слушала. Потрясенная, она повернулась и пошла вверх по холму, по-прежнему рассеянно прижимая к себе обхватившую ее за шею Орлену. Дэвид мягко остановил Люси, положив большую ладонь на ее плечо. Он поднял Сайласа одной рукой, другой обнял Люси и повел ее к деревьям у реки. Он заставил их продираться сквозь заросли дикой сливы и винограда. Колючие ветки рвали на них одежду, но они ползли на четвереньках сквозь чашу, пока плеск Навасоты не заглушил шум боя.

Дэвид первым выкатился на небольшую полянку, затем подтащил к себе детей, приложив к их губам огрубевший палеи. Но от усталости они и не думали шуметь. Они лежали, уткнувшись лицом в землю, вдыхая тяжелый затхлый запах перегноя. Рядом с детьми вытянулась обессилевшая Люси.

Взяв карабин в левую руку, Дэвид обнял всех троих тяжелой жилистой правой рукой и стал ждать. Он понимал, что надо бы попытаться добраться до тех, кто остался в рощице у подножия холма к северу от форта, но пока он не знал, как это сделать.

Протянув большую, покрытую шрамами руку, он вынул опавший лист из спутанных медовых волос Люси Паркер и стал думать, что делать дальше.

Глава 2

Глава 2

Большие блестящие глаза, обрамленные густыми ресницами, и ангельское лицо под слоем желтой краски — Потсана Куойп, или Бизонья Моча, походил на ребенка, играющего в войну. Но на его копье красовался свежий окровавленный скальп. Это был первый набег команчей-пенатека в этом году и первый набег, в котором он был вождем, поэтому так быстро возвращаться он не собирался. Те немногие из его воинов, у кого имелись ружья, несли караул на крышах хижин, прилепившихся, словно грибы, к стене форта. Те, кто не был занят другими делами, сидели на лошадях и слушали, как вожди трех племен обсуждают дальнейшие действия. Каждый из них был полноправным лидером, и на принятие любого решения уходило немало времени.

Поселенцы, которым мешала приблизиться тщательно расчищенная местность вокруг стен, постреливали из-за живых и поваленных деревьев рощи у подножия форта. Звуки их выстрелов напоминали хлопки кукурузных зерен на сковороде. Индейцы оказались в ловушке — атаковать укрывшихся белых на открытой местности было бы самоубийством. И все же Бизонья Моча сдаваться не собирался.

— Что мы, индюки, чтобы тут просто так сидеть? — рычал он. — Эти бледнолицые не умеют драться. Мы можем их всех перебить, а не развлекаться тут с их женщинами.

Ооэта, Большой Лук, выждал мгновение, чтобы придать своим словам больше силы. Его лицо казалось вырезанным из орехового дерева и отполированным до блеска, в глубоко посаженных глазах читались мудрость и щедрость, благодаря которым воины всегда были готовы идти с ним в набег. Его длинные косы были замотаны в оленью шкуру. Это был крепкий, прекрасно сложенный воин, одинаково хорошо смотревшийся и на земле, и на лошади. Знаков доблести у него было немного, но все знали, что их больше, чем у любого другого воина в этом набеге. В двадцать три года он был самым молодым из Каит-сенко — «Общества десяти», объединявшего лучших воинов племени кайова.

— Пора уходить, — сказал он. — У нас есть скальпы, лошади, пленные и добыча. Мы вернемся к своим женщинам не с пустыми руками. Они с радостью станцуют для нас и согреют наши постели. Нет нужды заставлять их оплакивать нас, если мы не вернемся. Предлагаю разделиться, забрать запасных лошадей у Навасоты и встретиться у брода на Трех Реках. Там мы можем поделить добычу и отправиться своим путем. Близится вечер. Здесь нам больше нечего делать.

Пока вожди вели беседу, некоторые из воинов заканчивали свои дела с женщинами, которые, к счастью для них, были без сознания. Другие воины навьючивали лошадей поселенцев награбленным добром, некоторые обшаривали хижины. Индейские лошади терпеливо стояли у распахнутых дверей, из которых доносились звуки бьющейся посуды и опрокидываемой мебели. Перья из разодранного синего одеяла лениво плавали в воздухе, медленно оседая вокруг тел, распростертых в сырой скользкой грязи.